Пегас

1.Лето зовёт!
Позабыты все мною тревоги
И направлен взгляд мой лишь вперёд,
Ведь меня за собою в дорогу
Наступившее лето зовёт!
И я снова отправлюсь куда-то
Позабытые земли искать,
Чтоб потом нанести их на карту
И в стихах вам о них рассказать.
Целый год, этот миг ожидая,
О поездке я новой мечтал,
Всякий раз себе представляя
Те места, где ещё не бывал.
И, пожалуй, лишь бог один знает,
Что меня в тех краях может ждать,
Что на память они мне оставят,
Чтоб потом мог бы я вспоминать.
Позабыты все мною тревоги
И направлен взгляд мой лишь вперёд,
Ведь меня за собою в дорогу
Наступившее лето зовёт!
30-го апреля 2017г.

2.Натуристам
Как хорошо под солнцем нежным
На шумном пляже иль в тиши
Лежать, сняв с тела и души
Свои заботы и одежды.
Как хорошо ещё бывает,
Коль дунет лёгкий ветерок –
И ощущенье, будто бог
Тебя своей рукой ласкает.
И как же хорошо забыться
Хотя б на миг в среде такой,
И просто вдоволь красотой
Родной природы насладиться!
2013г.

3.Девочка на пляже
Девочка нагая
На песке лежит,
Солнце, улыбаясь,
На неё глядит,
Дарит, не жалея,
Ей тепло лучей,
Чтоб не позабыла
Летних она дней,
Чтобы в дождь осенний
Иль, когда зима,
Вспомнила с улыбкой
Лето бы она,
Вспомнила б край южный,
Что, увы, далёк,
Где остались море,
Солнце и песок.
2020г.

4.***
Когда я счастлива бываю?
Да хоть теперь, когда нагой
Под теплым солнцем загораю,
Найдя в лучах его покой.
И мне сейчас, с самой собою,
В тиши, наполненной мечтой,
Не скучно. Небо голубое,
И речка плещется волной,
И лёгкий ветерок прохладой
По телу моему пройдёт...
Чего ж ещё для счастья надо?
Всё то, что надо, Бог даёт.
2020г.

5.***
Как хочется и лета, и тепла,
Чтобы на пляж могла б я возвратиться,
И, без стыда раздевшись догола,
Спокойно загорая, позабыться!
Хочу плескаться в ласковой волне,
Купаясь в освежающей прохладе,
Ну, вот и всё, что, в общем, нужно мне,
А большего, пожалуй, мне не надо!
2020г.

6.Дождь
Слава богу, дождь пошёл,
Жарких дней черёд сменяя,
Землю влагой насыщая,
Чтоб ей стало хорошо.
Полуголый и босой,
Я из дома выбегаю
И, как в детстве, вновь купаюсь
Под водицей дождевой!
И готов был я с дождём
Веселиться и резвиться,
Не желая с ним проститься,
Забывая обо всём!
Но, увы, пришлось домой
Со двора мне воротиться,
Чтоб с простудой не свалиться,
Соблюдая с. ней покой.
2020г.


7.Моё лето
Улетает моё лето
В свой далёкий, тёплый край,
И поделать что-то с этим
Здесь нельзя, как ни желай!
Мне же только остаётся
Вспомнить с нежностью все дни,
Что согреты были солнцем,
Были радости полны!
И с подружкой загорали
Мы на речке хорошо,
Ну, а после с ней купались,
Словно в детстве, голышом,
И на даче я на грядках
Накопалась от души,
И в мечтаниях по парку
Я гулять могла в тиши…
А ещё мне остаётся
Долго-долго ожидать
День, когда опять вернётся
Лето, чтоб его обнять!
2021г.

8.Нудистка.
Она, раздевшись прямо догола
И постелив большое полотенце,
Без комплексов, спокойненько легла,
Чтобы под солнцем, как и я, погреться.
Я ж на неё зачем-то всё глядел,
Бесстыжих глаз своих не отрывая,
К ней подойти, заговорить желал я,
Но сделать это так и посмел.
И чтоб не нарушать её покой,
Я встал и потихонечку собрался,
А после также тихо и убрался
В свой номер, будто бы домой.
Конец моей истории такой:
Когда я вновь ту девушку встречаю,
То тотчас вижу, как с ней загорает,
Болтая бойко, парень уж другой.
2021г.

9. ***
Где же ты, пора весёлая,
Затерялась вдалеке?
Где ты, детство моё голое,
Что осталось на песке?
Там весёлый смех доносится,
Там тепло и хорошо,
Что порой подольше хочется
Оставаться голышом!
Ты мне часто вспоминаешься…
Жаль, что всё уж далеко,
И что взрослые стесняются
«Раздеваться» так легко.
2022г.

10.Прощание с летом.
Вот и пора, и я, уже с билетом
В кармане, нежно на тебя смотрю,
И как всегда, прощаясь с тобой, лето,
Я за тепло тебя благодарю.
Давай с тобою не терять надежды,
Что мы ещё, когда настанет срок,
Увидимся, и радостно, как прежде,
Дни проведём, лишь только дал бы бог.
2019г.

11.О нашем лете
Вот и пришла пора домой
С курорта тёплого вернуться
И вновь в работу с головой,
Как будто в море, окунуться.
А вечерами вспоминать
О нашем пролетевшим лете,
Которые, увы, опять
Не повторится с нами где-то.
Я буду помнить, как с тобой
Мы к морю по утрам ходили,
Пока там нет толпы людской,
Лишь только чайки голосили,
И, в море забежав, водой,
Как дети малые, плескались,
А, накупавшись, мы с тобой
Под небом синим целовались.
1-го сентября 2023г.

12.Новогоднее желание
Что бы я хотел на новый год?
Улететь туда, где будет лето,
Где всё будет солнцем обогрето,
Что, как мать, своё тепло даёт.
Я б лежал на пляже голышом,
Как ребёнок малый, загорая,
О делах докучных забывая,
Отдыхая телом и душой!
2023г.

1
Далеко уж теперь то моё… я бы сказал, полувзрослое лето. Почему полувзрослое? Да хотя бы потому, что я в описываемой мной истории повёл себя, как пакостливый первоклассник, чем как школьник 15-ти лет (об этом ниже). Не скрою, что стыдно даже рассказывать, но назад дороги нет. Каким было это лето? Да, пожалуй, таким: тёплым, ярким, весёлым, зовущим к озорству и любви... Но по моей глупости ставшим в один миг серым и скучным, точно я одним взмахом залил чёрной краской яркую и красочную картину другого человека… Просто так, из зависти, что он умеет рисовать, а я нет. Однако, к делу!
В то лето я гостил у своей бабушки (впрочем, как и всегда!). И надо заметить, мне это даже и нравилось: целых две, а то и три недели свободы! Нет, не надо сразу думать, что я эти две-три недели дурака валял! У бабули всегда есть, чем заняться: то в магазин сгонять, то дома что-то починить, огород полить, прополоть, окучить и т.д. Так что делать было что! Свобода моя была в том, что бабушка никогда не следила за моими занятьями так тотально. Да и вообще, сколько мы друг друга знаем, бабушка мне всегда доверяла: если мы договорились, что я, сперва, сделаю работу дома, потом пойду гулять, то так и было; договорились, что я прополю какие-то грядки, а потом пойду на речку купаться, то так и было; наконец, если мы договорились, что я приду с прогулки в семь часов вечера, то так и было. И хотя у нас были мобильники, бабуля никогда мне не названивала ежеминутно, чтобы просто узнать, где я. Да и я мог бы, но не смел обмануть старушку: всё-таки она любила меня. Впрочем, назвав свою бабулю старушкой, я погорячился: её энергии, возможно, хватит ещё не на одного такого обалдуя, как я! Сам однажды как-то, будучи зимой в гостях и идя с прогулки домой, видел, как бабуля с парой малявок лет четырёх-пяти водилась в соседнем дворе. Кстати говоря, как я краем уха услышал случайно, что бабуля этим подрабатывает в прибавку к пенсии, благо, образование позволяет: она воспитателем всю жизнь в садике работала. Вот и тогда, в то лето она иногда отлучалась побыть с другими детьми. Бывало это когда утром до обеда, когда вечером, когда у кого-то из малышей, скажем, мама уходит в ночную смену, а папа должен придти с дневной. Если бабуля уходила утром, то она мне давала задания (чаще всего прибрать и сходить в магазин!) и уходила. Я же, сделав всё, что было велено, уходил гулять.
Больше всего я любил ездить на велосипеде на старый пляж, чтобы поплавать и позагорать. Когда-то там было весело, многолюдно и музыка играла, сегодня – пляж, словно вымер, одичал, людей там почти не бывает… В лучшем случаи – человек десять. Но я всё равно катаюсь туда, потому что это место моего детства и я его люблю. С этого-то пляжа и начинается моя история.

2
В тот день я, как всегда, отдыхал на берегу. Вокруг почти ни души не было: две или три семьи отдыхали слева от меня, да и те вскоре уехали как-то разом, видать, это были родственники. Не знаю, к чему, но запомнил: ребятня постарше бегала тогда по берегу в плавках и купальниках, а малышня – голяком. И всем было весело!
Так вот, когда все уехали, я снял плавки, и со спокойной совестью загорал на большом пляжном полотенце полностью. Я отдаю себе отчёт в том, что сейчас пишу, но не жалею. В принципе, я и прилюдно мог так загорать спокойно, благо, и сам вёл себя пристойно (да и лежал я подальше чуть от людей!), и ко мне никто не лез. Хотя, если бы кто-то ко мне подошёл и сделал замечание, я бы спокойно надел плавки и ушёл в другое место. Но иногда, когда мне не так, чтобы приспичило позагорать голым, я валялся в плавках, дабы просто не провоцировать лишний раз людей. Спросите, зачем мне это надо? Тогда, вылезая как-то из душа и вытираясь, я просто, непонятно, с какой балды, подумал: «а почему все остальные части тела могут загорать, а задницу подрумянить – нельзя?», и решил попробовать загореть полностью, посмотреть, как это будет. Мне понравилось – и я иногда, когда была возможность, загорал полностью. Да и теперь, когда я уже дядя за 30-ть лет, у меня жена и сын, я могу и себе позволить позагорать полностью, и сыну с женой. Сын легко и с удовольствием на это идёт, а жена малость стесняется, даже когда мы вдвоём.
Знаете, вспомнив и о той малышне, и о своём опыте загорать голышом, я с улыбкой вспоминаю свои детские фотки, где я заснят вот также, попкой к солнцу, лёжа на отцовской спине или на старом покрывале, а то и просто бегал по берегу голяком. Так что когда я обнажаюсь, чтобы позагорать, я испытываю ту самую детскую радость, забытую многими моими ровесниками напрочь.
Однако вернёмся назад! Я лежал голый на полотенце, загорая и читая какую-то книгу… И всё же при этом не забывал поглядывать – не появится ли кто на горизонте, чтобы мне, если что, успеть быстро влететь в плавки. Так и вышло: оторвав в очередной раз глаза от книжки, я увидел, как к моему месту подходит девушка моих где-то лет. Зачем она шла именно к моему месту – не знаю, но плавки я натянул, почти не думая, машинально.
Как сейчас помню портрет этой девушки: она была чуть пониже меня, в голубом летнем платье с нарисованными осенними листьями и в белых шлёпках. Девушка была красиво подстриженная, рыжеволосая, лицо её было чуть хитроватое, особенно в глазах у неё это было видно.
Она решила устроиться чуть подальше от моего места и уж, было, начала стелить своё полотенце, но я вдруг, не пойми с чего, по-хамски ей рявкнул:
– Здесь занято!
– Да кем? – спросила девушка. – Здесь же нет никого, кроме тебя.
– Ты не поняла, что ли? – снова рявкнул я. – Говорят тебе, занято!
– Да и пожалуйста! – сказала девушка и, взяв своё полотенце, пошла к тому месту, где только что отдыхала уехавшая семья.
Там она постелила полотенце, разделась и, оставшись в одном малиновом купальнике, легла загорать и листала смартфон. Заметьте, ни книгу и даже ни журнал, а смартфон! Однако я тогда решил пока не делать каких-либо выводов и предпочёл не заметить этой детали. Да и вообще, глядя на неё, я подумал: «Ну и зачем ты так с ней? Убыло бы от тебя, если бы девочка рядом полежала? Глядишь, познакомился бы, было б, с кем ходить гулять, да и сюда купаться! Вот пойди, попробуй извиниться – может, всё и встанет на место!». А надо сказать, девчонка была вполне хорошенькая, с точёным ножками и такой же точно фигуркой… Впрочем, бегло оглядев её тело, я заметил, что она вся, вплоть до ягодиц, была подтянутой: видно, гимнастикой занимается, хотя бы для себя. Подумав так, я встал, взял моё полотенце и пошёл к девчонке.
– Слушай, ты извини меня, что я с тобой так по-хамски обошёлся… – сказал я ей. – Я сам не знаю, какая муха меня укусила.
– А теперь укус зажил – и ты пришёл ко мне мириться, – ехидно сказала она.
– Вроде того, – сказал я, усмехаясь. – Просто я хотел позагорать полностью, ради чего раздевался догола.
– Ну и надо было так сказать! – сказала девчонка. Я пожал, молча плечами.
– Ну, что, мир? – спросил я.
– Мир! – ответила девчонка. – Ложись рядом!
Я постелил полотенце и лег возле девочки.
– Меня Томой зовут. А тебя?
– А меня Стёпой, – ответил я. – А ты здесь живёшь или гостишь у кого?
– Нет, я здешняя, – ответила Тома. – А ты?
– А я гощу у бабушки, – сказал я. – А живу я на далёкой планете, которой пока названия не дали, но она может менять цвета по времени года: зимой – она белая, весной – серая, летом – зелёная, а осенью – жёлто-красная. И температура там соответственно то от минуса к плюсу, то назад бегает.
– А ты ещё и фантазёр! – смеясь, заметила Тома.
– А разве это плохо? – спросил я, подхватив её усмешку.
– Да нет, – сказала Тома. – Я даже люблю таких ребят: они могут иногда что-нибудь забавное рассказать. Слушай, не моё, конечно, дело, но зачем тебе надо загорать полностью?
– Да просто от балды как-то захотел загореть так – и разделся, – сказал я, пожав плечами. – А потом понравилось – ну и я, хотя бы иногда, так загораю.
–Мне это ни разу не приходило в голову, – сказала Тома. – Надо как-нибудь попробовать. А пока пойдём, искупаемся! А то жарко.
– Пойдём!- сказал я.
Мы с Томой плавали, брызгались друг в друга – и нам бы весело от этого всего так, как бывает весело детям от игры или чего-то в этом роде. Накупавшись, мы вышли на берег и направились к кабинке, чтобы выжать плавки и купальник.
– Ты скоро, Стёпа? – спросила Тома.
– Да, Тома, сейчас.
Выжав быстро плавки, я натянул их, и мы с Томой вернулись на полотенца.
– А почему ты одна на пляже, без родителей? – вдруг спросил я Тому.
– Отца нет вообще, а мама занята личными делами, – сказала Тома. – Да и потом она мне сказала: «ты уже не маленькая, чтобы с тобой за ручку везде ходить».
«Зашибись мамаша!», – подумал я, услышав ответ Томы. Нет, я не против, чтобы ребёнок в 15-ть лет гулял сам; но совсем-то забывать о нём тоже не надо! Например, я тоже любил с ребятами где-то потусоваться; однако если отец звал меня на рыбалку или за грибами – я всегда был готов: во-первых, сам всё это обожаю, а во-вторых, мы за этими делами могли поговорить по душам. Или мама, найдя очередной рецепт, затеет семейный ужин, чтобы и угостить новым блюдом, и поболтать о том и сём… То есть, у нас связь не теряется. Я ещё о чём-то спросил Тому, после чего мы решили снова искупаться и двигать к дому. Как выяснилось, мы и жили в одном доме, только я в первом подъезде, а она в последнем.
– А мы ещё увидимся? – спросила Тома, прощаясь со мной.
– Не знаю, – сказал я, пожав плечами. – Пока.
– Пока! – сказала Тома, и мы разошлись.

3
Надо сказать, что мы с Томой всё же виделись, когда меня бабушка отпускала. Чаще всего мы то гуляли где-нибудь, на роликах катались, то на пляж ходили. Говоря о последнем, хочу сказать, что при Томе я уже догола не раздевался, хотя и очень хотелось позагорать полностью. Помню, как-то раз Тома сама мне это предложила, но я отказался.
– Если хочешь, я отойду и лягу подальше, чтоб тебя не смущать, – сказала она.
– Тома, я думаю, что не стоит так делать! – вежливо, но слегка жёстко сказал я ей.
– А я бы хотела попробовать так позагорать! – с вызовом ответила мне Тома. Хотя я бы сравнил её ответ с ответом капризного ребенка, которому говоришь – «Не делай так!», а он тебе – «А я буду!».
– Окей! – говорю я. – Хочешь загорать голышом – валяй! Только тогда отойди от меня!
– Пожалуйста! – ответила Тома. Она отошла метров на пять дальше от меня, постелила полотенце, сняла с себя всё и легла, влепившись в смартфон. Вот здесь я должен честно сказать об одной нехорошей вещи с моей стороны: постелив своё полотенце, я лёг в плавках, достал книгу и стал поверх неё подглядывать за Томой: я любовался на её красивую, ровную спину, длинные, стройные ноги и небольшую попку… И стыдно, и почему-то приятно это вспомнить. Минут через пятнадцать Томе стало скучно, и, надев купальник, она переползла ко мне, чтобы поболтать. Точнее, болтал я, а она слушала. И так продолжалось каждый раз, когда мы с Томой встречались.
Однако, я стал замечать, что мне было уже плохо с ней, скучно: я её развлекал всякими небылицами, которые лезли мне в голову просто на ходу, а от Томы не слышал даже любимых стихов. Помню, я как-то спросил её, что она любит читать? Ответ был убийственный:
– Знаешь, я читаю только тогда, когда мне задают; а на каникулах я даже газет в руки не беру, дабы не забивать голову всякой фигнёй. – Последнее слово было, правда, грубее того, что я написал!
– Хорошо, тогда вспомни что-нибудь из того, что тебе задавали! – не отступал я.
– А зачем? – отозвалась Тома. – Я это уже прошла – и мне оно больше не надо.
– «Какая дура! – подумал я. – Надо от неё отделаться, и как можно скорее! Только как? Надо подумать».

4
И тут я вспомнил ещё одну знакомую мне девчонку. Звали её Милой. Вот как мы познакомились: один раз, в субботу, мы с бабулей решили заночевать на даче. С чего нам это взбрело в голову – не понятно, но мы не пожалели. Хорошо там было, свежо… По-моему, даже комаров в тот вечер не было. Помню, я тогда же, вечером, сказал бабуле, что пойду утром на рыбалку. Она дала добро. Утром, часов в пять, меня уже не было. Правда, я на всякий случай оставил бабуле записку.
На речке было хорошо, не сильно жарко – и можно было позагорать, что я и сделал, раздевшись до пояса. И вот тут надо бы сказать об одной моей промашке: поехав на дачу, я не взял плавок и полотенца, о чём тогда пожалел. А искупаться хотелось! Плавки – чёрт с ними, можно и нагишом окунуться; а без полотенца – тухло. Хотите – верьте, хотите – нет, но в то утро я так и поймал ничего, и, плюнув на это дело, стал просто смотреть на реку и о чём-то думать.
– Привет! – вдруг сказал мне голос над головой. Я поднял глаза – и увидел девчонку, может быть, чуть помладше меня, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, серыми глазами и милым, я бы сказал даже, улыбчивым личиком. Её голосок был тоже звонким и весёлым, а речь бойкой. – Поймал кого-нибудь?
– Да ни фига! – говорю я моей новой знакомой, словно мы знали друг друга сто лет. – Сколько сижу, и хоть бы кто клюнул.
– Ясно, – сказала Мила. – Будешь ещё сидеть?
– Да нет, я, пожалуй, пойду, – говорю я.
– Не уходи! – молила моя собеседница. – Давай ещё поболтаем!
– А давай! – сказал я, желая того же и сам. Мы сказали друг другу наши имена.
– Ты не против, если я разденусь и лягу позагорать? – спросила Мила.
– Да, конечно, - ответил я.
Мила разделась до чёрного купальника, и, постелив большое розовое полотенце, легла. Надо сказать, Мила была сложена не хуже Томы, разве что у Милы, по-моему, грудь и попа чуть побольше, да ноги слегка поплотнее. Честно говоря, я, когда бегло окинул взглядом Милу, почему-то покраснел, точно увидел её совсем голую, и мне сильно хотелось куда-нибудь деть глаза... С чего это так вдруг – не знаю. Вспомнив потом это, я себе сказал: «Чтоб ты так покраснел, когда за Томкой подглядывал!». Чуть не забыл одну вещь: постелив полотенце, Мила достала какую-то книгу.
– Что ты читаешь? – спросил я Милу, желая отвлечься от своего смущения.
– Фантастический роман «Земля: рождение после гибели».
–А о чём он? – спросил я Милу. И она мне рассказала, что смогла:
– В какой-то степени сюжет напоминает историю о Содоме и Гоморре, городах, жителей которых Бог за пьянство и прелюбодеяния предал огню, чтобы стереть оба города вместе с ними с лица земли. Вот и здесь, как я понимаю, Всевышнему также надоело терпеть художества современного человека, как войны или нетрадиционные отношения (а, главное, признание этих отношений нормой!), что он наслал на планету инфекцию, от которой много кто умирали… Я, правда, не всё прочитала, однако, если верить аннотации, кому-то всё-таки повезет выжить… Но кому – пока не известно.
– Знаешь, Мила, по-моему, человека хоть какой «дубинной» шарахни, а если он не хочет понимать свои грехи и менять свою жизнь – он и не будет, даже под угрозой попасть в ад, – сказал я.
– Однако, слава богу, Стёпа, не всякий человек такой, – возразила Мила. – Иногда человеку боженька так даст по башке, что этот человек, побывав одной ногой в могиле, всё же задумается о перемене своей жизни в пользу всего хорошего. Впрочем, я согласна с тобой, что дурака не вразумишь никак и никогда.
– А есть ли у тебя в романе герой или героиня, за которых ты переживаешь? – спросил я Милу.
–Конечно! – уверенно ответила Мила. – Это семья Кэтти Джонсон. – Я забыл указать, что роман был зарубежным. – Знаешь, на фоне всех этих самоуверенных и мало думающих американцев её семья выделятся именно тем, что там живут по традиционным ценностям, где есть мать и отец, а не это уродство с родителями № 1 и 2, где принято любить друг друга, помогать друг другу просто так, от сердца, а не ради пиара в прессе и тому подобного… Впрочем, если учитывать, что Кэтти по крови русская, выросшая в семье эмигрантов, – то не удивительно, что это так.
– И ты этому веришь? – спросил я Милу.
– Верю, но осторожно, – ответила она.
– А ты часто сюда загорать приходишь? – спросил я Милу.
– Когда приезжаю на дачу – да! – ответила она. – Обычно тут никого не бывает, что мне маленько на руку.
– Почему? – спросил я.
– Как тебе сказать… – замялась Мила. – В общем, я люблю загорать полностью; и сейчас хотела это сделать, а тут ты рыбачишь.
– Понимаю! – сказал я с улыбкой. – Если честно, сам иногда так делаю, когда меня никто не видит. Просто так, от балды, если можно так сказать. Что ж, извини, что испортил тебе солнечную ванну.
– Да и ладно! – сказала Мила. – Зато мы поболтали хорошо! А ты сейчас серьёзно сказал, что голым загораешь?
– Абсолютно! – ответил я. – А ты?
– И я серьёзно! – ответила Мила. – Меня мама приучила так загорать, чтобы тело было красивым. Я тебе больше скажу: я и на даче, и дома могу голышом гулять свободно.
– На даче – я как-то ещё понимаю, а дома зачем? – спросил я Милу.
– Да просто отдохнуть от одежды, – ответила она.
– Ясно. А ты чем-то ещё, кроме фантастики и солнечных ванн, увлекаешься? – спросил я Милу.
– Больше всего я люблю разные подвижные игры, рисовать и танцевать, – ответила Мила.
– Любишь рисовать? – оживился я, так как сам рисую. – А ты можешь показать мне свои рисунки?
– Как-нибудь в другой раз: они у меня просто на планшете, – ответила Мила.
– Хорошо! – согласился я.
Разговор прервал звонок от бабушки. Вот наш диалог:
– Алло! Стёпушка, ты в порядке?
– Да, бабуль, уже иду.
– Да не торопись, можешь ещё посидеть!
– Да чего сидеть, если не клюёт?
– Ну, как хочешь!
Закончив разговор, я вновь переключился на Милу.
– Мила, извини, но мне пора идти.
– Поняла. А мы ещё увидимся?
– Не знаю, но дай мне номер телефона. Я тебе позвоню.
Мила дала мне номер телефона, и мы простились. Почему-то хочется упомянуть одну вещь: уходя, я зачем-то оглянулся назад, и увидел, как Мила лежала уже голенькой. «Дождалась своего счастья!» – подумал я с улыбкой.

5
Так вот! Как-то вечером мне позвонила Тома, чтобы пригласить меня утром погулять, а заодно и поплавать. Однако я отказался, объяснив это тем, что бабуля чуток приболела, и мне нужно ей помочь по дому. Едва кончив разговор с Томой, я позвонил Миле и пригласил на пляж. Зачем? Да у меня как-то сам собой придумался план, как отделаться от Томы: я хотел не просто провести время с Милой, но и сделать одну-две совместные фотки, чтобы послать их Томе, снабдив их издевательской запиской, мол, я нашёл себе другую подружку, поинтереснее тебя, куклы пустоголовой: с ней можно поговорить и о кино, и о книгах, о чём угодно. Зовя Милу на пляж, я не посвятил её эти детали, но сказал, чтобы она взяла свой планшет с рисунками, а сам подготовил бадминтон.
Вот на другой день мы пришли на пляж. Помню, я тогда слегка обалдел: людей на пляже не было вообще! Я сам едва смог поверить увиденному: прежде там были хоть какие-то семьи были, а тут пусто, как после чумы! И как-то вдруг стало пусто и тоскливо, что почему-то хотелось уйти...
Найдя себе место, мы с Милой стали приготовляться к пляжному отдыху. И тут я неожиданно предложил позагорать голышом.
– Прямо здесь? – спросила Мила. – А если увидят?
– Кто? – сказал я. – Тут никого нет. Можно сказать, что это дикий пляж.
– А если увидят? – не отступала Мила.
– Увидят – перейдём в другое место! – ответил я.
– Идёт! – согласилась Мила. – Только пообещай мне вести себя хорошо: не трогать меня и всё такое...
–Договорились! – ответил я.
Раздевшись до всего, мы легли на полотенца. Боже, как же было здорово, когда по нашим телам пробегал тёплый ветерок! Точно добрые руки природы-матери тебя гладили, и тебе хочется ещё и ещё её ласки. Трудно ли мне было выполнить обещание, данное Миле? Да не особо. В конце концов, я был пацан с нормальной психикой, который понимал, что можно делать, а что нельзя. Да и не в моих интересах было испортить себе свидание с новой и интересной девчонкой из-за глупости. Однако же не буду врать, что мне хотелось полюбоваться на Милу, как можно любоваться на изящно слепленную или вытесанную скульптуру обнажённой женщины в музее.
Лёжа на полотенцах, мы с Милой болтали о фантастике. Помню, я тоже поведал Миле какой-то рассказ. Если в двух словах – то это очередная американская история о спасении вселенной от всяких инопланетных сущностей. Тема не новая – и поэтому расписывать её я не буду.
– Знаешь, Стёпа, я читала подобные рассказы, но мне почему-то это всё кажется притянутым за уши, – сказала Мила. – Я не верю во всех этих зелёно-сине-фиолетовых человечков и прочую такую нечисть. Читая такое, я невольно задаюсь вопросом: а на черта этим инопланетянам это надо? Просто уничтожить землян и насадить свои порядки и свою жизнь?
– А если бы и так! – сказал я. – Ты припомни: нечто такого рода хотели сделать два вполне земных европейских правителя – Наполеон и Гитлер. Правда оба по морде словили… Так что почему бы инопланетянам не попытать в этом счастье?!
– Не знаю… – ответила Мила, пожав плечами.
– А если бы ты сама сочиняла – то о чём бы написала? – спросил я Милу.
– Не знаю, Стёпа, – ответила Мила. – Наверно, в моей фантастике было бы что-нибудь любовное, романтическое…
– У кого что на уме! – сказал я, невольно улыбаясь. – Давай посмотрим твои рисунки!
– Давай! – согласилась Мила.
Наступила пауза, во время которой мы с Милой смотрели её рисунки. Почему-то мне лучше всего запомнилась картина «Прогулка в осеннем парке»: аллея, окрашенная в жёлтый цвет, и по этой аллее гуляют девушка и молодая женщина, похожие друг на дружку, как две капли воды. В девушке я тотчас узнал Милу, а рядом была её мама. Как объяснила Мила, эта картина срисована с фотографии, сделанной её отцом. А ещё, я помню, мне понравился портрет Милиного деда, ветерана войны и танкиста. До сих пор помню это хитроватое, улыбчивое лицо старика с поседевшими усами. Даже глаза не выдавали того, что человек прошёл тяжёлую и страшную войну, в память о которой, со слов Милы, имеет ранение… Взгляд был молод, весел и бодр.
В какой-то момент я отвлёкся, чтобы попить, и краем глаза я увидел Тому в компании двух её подружек. Они тоже пришли тоже позагорать и покупаться. Это был для меня неприятный сюрприз. «Что делать? – думаю я, поняв, что влип. – не драпать же с пляжа, поджав хвост, как шакал! Да и чёрт с ним: увидит – так увидит! Может, оно и лучше будет: все счёты сразу буду сведены!». Я продолжал болтать с Милой и смотреть её картины.
– Интересное кино! – прозвучало над нашими головами. Я спокойно поднимаюсь, Мила, тоже поднялась и прикрылась своим полотенцем. – Это ты бабуле помогаешь, да ещё в голом виде? – сказала Тома, после чего, не дав мне ответить, переключилась на Милу. – А её ты позвал, чтобы скучно не было помогать бабушке, лёжа на пляже? А что ж ты со мной был такой стеснительный?
– Я бы хотела понять, что происходит, Стёпа? – спросила Мила. Поняв, что я попал, и что комедия может кончиться далеко не по моему плану, я собрался силами и сказал Томе следующее:
– Да! Я обманул тебя и не жалею об этом: потому что мне надоело веселить безмозглую куклу, с которой поговорить не о чем. А её я позвал затем, чтобы ты увидела, что на тебе у меня свет клином не сошёлся, и если я захочу – то найду себе девчонку и покрасивее, и поумнее тебя.
– Гад! – крикнула Тома, и, влепив мне неслабую пощёчину, убежала слезах.
– А это от меня, – сказала Мила, влепив мне со второй стороны. – Она права: только ты не просто гад, но и падонок. Я думала, что я тебе нравлюсь, а ты меня просто использовал, чтобы отделаться от надоевшей тебе девчонки... Ненавижу тебя!
Мила спешно собрала своё полотенце и стала одеваться.
– Мила, подожди! – говорю я, пытаясь её остановить.
– Не трогай меня! А то ещё врежу, – со злобой крикнула Мила, и я трусливо отступил.
Никогда не забуду, с какой грустью я, стоя голым, провожал взглядом Милу, уходящую с пляжа… Что ж, я это заслужил.
2019г.

1

Курортный городок Н. Пляж, вторая половина дня, довольно жарко. Обычно в это время на пляже яблоку негде упасть: и семьи, и просто парочки, и одинокие люди занимали берег, как картошка поле. Иной раз, видя это, невольно вспоминаешь момент из мультфильма «Ну, погоди!», где волк пробирается к своему месту через всех лежащих зверей. Однако в день, о котором идёт речь, пляж почти пустовал: должно быть, кто-то из отдыхающих уехал домой, кто-то на какой-нибудь экскурсии, а кто-то просто нашёл себе другое место для тусовки. Так что на пляже было от силы несколько семей, да и те, кто раньше, кто позже разошлись.

Сергей Астахов, темноволосый мужчина за 30-ть лет, отдыхал в городке Н уже четвёртый день. Отдыхал один, что ему сначала даже нравилось, так как это позволяло ему просто подумать свои мысли, но потихоньку начинало надоедать. Вот он и ходил на пляж, чтобы не только позагорать и поплавать, но и познакомиться с какой-нибудь хорошенькой женщиной. И приходил во второй половине дня, когда народу было побольше. Первые три дня ему просто не везло на знакомства: попадались то семейные, то одинокие мамаши с дочками. А один раз был случай, который и вспоминать противно: на третий день он вроде бы встретил одиноко гуляющую по набережной брюнетку с короткой стрижкой, с хорошеньким личиком, в чёрных шортах и белой футболке. Купив у уличной продавщицы букет цветов, Астахов подошёл, попробовал познакомиться. Но едва он сказал просто «здравствуйте!», как увидел в глазах брюнетки враждебный взгляд, и таким же враждебным тоном услышал от неё в ответ:

– Мужчина, а вам не говорили, что приставать к женщине на улице не прилично?

Астахов от такого начала слегка опешил.

– Да я и не приставал! Я просто подошёл познакомиться с вами.

– Я замужем! – также враждебно ответила брюнетка. Однако Астахов не отступал.

– А где ваш муж?

В ответ на этот, в общем-то, нормальный вопрос брюнетка громко послала Астахова, куда подальше, и ушла от него сама. Но это была ещё не развязка комедии: Астахов после того, как от него ушла его несостоявшаяся пассия, увидел, как к ней подошла другая женщина, наверно, её лет, одетая в синие бриджи и красный топик, а на голове у неё была красная бейсболка. Женщины при встрече поцеловались в губы, как влюблённые; да и вообще изрядно нежная манера их общения говорила, что эти женщины могут быть больше, чем подругами. Увидев всё это, Астахов невольно со злости плюнул: «Это ж надо: она ещё и лесбиянка! Вот дура!» – подумал он, после чего подошёл к продавщице, у которой купил цветы, и вручил ей их.

– Это вам! – сказал он, вяло улыбаясь.

– Спасибо, – сказала смущённо хорошенькая продавщица с рыжими и вьющимися волосами, и Астахов ушёл. Продавщица посмотрела ему вслед с сочувствием.

И вот на другой день Сергею улыбнулась наконец-то удача: на пляж пришла молодая, красивая женщина в малиновой панаме, в цветастом сарафане и в малиновых шлёпках. У женщины было довольно милое лицо, маленький, заострённый нос, на котором держались тёмные очки, своей формой чем-то напоминающие кошачьи глаза, и слегка пухлые губы. Осмотревшись, незнакомка пошла влево, где было более пусто и спокойно. Сергей, заметив новую купальщицу, стал провожать её взглядом. Увидев, что женщина нашла себе место относительно недалеко, он оделся, сложил в пакет своё полотенце и пошёл, было, купить цветы, однако, сунув руку в карман штанов, он обнаружил, что случайно забыл в номере бумажник.

«Блин! Что ж делать? – думал Астахов. – Пойти и попросить букет под честное слово? Теоретически можно, а деньги отдам завтра. А ну-ка и она меня отвадит – и куда я этот букет дену? Опять той продавщице подарить? Да и шут с ним! На худой конец подарю его администраторше в гостинице! Ну, пошёл». Договорившись с продавщицей, он добыл букет и пошёл обратно на пляж, где, уже раздетая до купальных трусиков-стрингов, в розовой панаме, лежала женщина и читала какой-то любовный роман. Она лежала на животе, подставив солнцу свои ровную, гибкую спину, чудесные, подтянутые ягодицы и не менее красивые, стройные ноги. При виде этой эротичной и живописной картины Сергей на миг забылся, любуясь ей. И опомнился лишь тогда, когда незнакомка в какой-то момент прервалась, чтобы попить, и взглянула на него.

– Мужчина, я могу вам чем-то помочь? – спросила она приветливо.

– Да: я бы хотел с вами познакомиться, – сказал Астахов, опомнившись. – Конечно, если только вы свободны.

– А почему я должна быть не свободна? – спросила незнакомка с улыбкой.

– Ну, мало ли, вдруг у вас семья, муж и дети, – сказал Астахов.

– Ой! За это даже не волнуйтесь! – ответила незнакомка. – Я не замужем, детей нет – так что я свободна и не вижу причин не познакомиться! – она встала с лежака, явив безо всякого стеснения взгляду Астахову свою шикарную, пышную грудь. – Меня Изабелла зовут. Можно Белла и на «ты».

– Сергей, – представился Астахов, невозмутимо улыбаясь. – Можно Серёжа и тоже на «ты».

– А цветочки мне? – спросила Белла.

– Ах, да! – вспомнил Астахов. – Держи!

– Спасибо, – с улыбкой сказала Белла, тронутая таким случайным подарком. Оба сели на противоположные лежаки и стали разговаривать. Белла так и осталась топлес. Она аккуратно положила букет в розовую торбу и продолжила разговор с Астаховым.

– Не боишься, что могут нечаянно увидеть? – спросил Сергей.

– Боялась бы – сидела в номере, как мышь в норе! – слегка дерзко сказала Белла. – Я пришла сюда загорать, а не лежать в ночной сорочке. А потом мне нравится и загорать, и просто ходить голышом. Я что, смущаю тебя своим видом?

– Да не особо! – ответил Сергей с улыбкой. – А ты давно здесь?

– Сегодня второй день, – ответила Белла. – И, ты будешь смеяться, тоже хочу с кем-нибудь познакомиться и закрутить маленький романчик. Так что наши желания совпадают.

– Я рад этому! – сказал Сергей. – А ты откуда?

– А какая разница? – сказала Белла. –Ну, скажу я тебе, что я из города К, и на что тебе это?

–Просто интересно, – ответил Сергей. – Впрочем, если не хочешь – не говори.

– Просто у меня правило: на отдыхе думать только об отдыхе! – сказала Белла. – Пойдём лучше купаться!

– Пойдём! – согласился Сергей и стал снимать рубашку с шортами. Белла тоже сняла панаму и очки, и в этот момент Сергей увидел, что она блондинка с вполне симпатичной стрижкой. Положив свои вещи на лежаки, парочка побежала в море. А, накупавшись и обсохнув, Сергей и Белла гуляли по набережной, болтая о чём-то отвлечённом.
2

Прошло два дня после знакомства Сергея и Беллы. Как оказалось потом, они даже жили на одном этаже через номер.

– Так что заходи, когда захочешь! – игриво сказала Белла, простившись с Сергеем в первый вечер их знакомства.

– Да и ты ко мне заглядывай! – отозвался Сергей. И оба заходили друг к другу, не особо чего стесняясь. Особенно Белла: она была настолько раскованной, что могла, например, даже при горничной пребывать полностью обнажённой. И это привело однажды к скандалу.

– Извините, женщина, вы бы не могли ненадолго одеться? – вежливо попросила горничная.

– А что такое? – театрально улыбаясь, спросила Белла.

– Просто вы меня немного смущаете, – сказала горничная.

– Да класть я бы хотела на твоё смущение! – хамским тоном ответила Белла. – Я буду ходить так, как привыкла, и не твоё собачье дело до этого!

– Я бы вас попросила не грубить мне! – спокойно, но жёстко сказала горничная.

–А то что будет? – нагло ухмыляясь, спросила Белла. – Ты меня из номера вышвырнешь? Так сама же вылетишь с волчьим билетом отсюда, так как у меня здесь всё схвачено и всем заплачено! И если что не так – я подойду к моей подруге, которая держит эту гостиницу, пожалуюсь ей, и тогда я тебе не позавидую. Поэтому в твоих интересах закрыть на всё глаза и молча делать свою работу, как и следует прислуге.

Горничной ничего не оставалось, как капитулировать, затаив обиду, и работать в предлагаемых условиях. И дело не в трусости женщины, а просто на её шее дочка с ДЦП, которую она тянет сама и ради которой живёт на свете… Поэтому иногда приходится стерпеть такое хамство. К слову, Сергей, видевший тогда это безобразие, тоже пытался образумить свою спутницу:

– Белла, милая, я прошу тебя, надень халат, пожалуйста, на пять минут, не смущай человека! Потом обратно разденешься, если захочешь.

– А, может, мне и шубу ещё надеть?! – также грубо ответила Белла. – И потом: человек здесь я, потому что заплатила «бабки» за то, чтобы мне жилось удобно! А это чмо переживёт!

– Белла, ты неправа! Оденься, пожалуйста! – сдержано сказал Сергей.

– Да пошёл ты! – ответила Белла, и Сергей, не говоря ни слова, вышел. Правда, в силу своей быстрой отходчивости, он вскоре всё забыл, и они с Беллой снова стали встречаться.

Однако, вернёмся немного назад! Шёл второй вечер, который Белла и Сергей проводили вместе. Они гуляли по городу и разговаривали.

– А почему ты не замужем и детей не имеешь? – в какой-то момент спросил Сергей Беллу. – Ты знаешь, Серёжа… Вот, видя и то, как наша мать валандалась, кормя и обстирывая отца и нас с сестрой, и то, как потом это же делала сестра, выйдя замуж и родив дочек-двойняшек, и на кое-кого из подруг, ставших такими же наседками, я поняла, что я так жить не хочу и не буду! Я не хочу прожить свою жизнь, варя мужу щи и борщи, гладя ему рубашки и кувыркаясь с детьми, кормя их, воспитывая, меняя им памперсы и моя их попки. И если у меня когда-либо появится мужчина – то первое, о чём я его попрошу, начиная с ним жизнь, чтобы он избавил меня от этих «радостей». Элементарно, я, как ни позвоню или сестре, или кому-то из подруг, первое, что я слышу, – это рассказ об их мужьях и детях. Зачем мне это знать?

– Зря ты так, Белла! – сказал Сергей. – Да, с детьми хлопотно, но поверь мне, как отцу десятилетней дочки, я всегда радуюсь, когда мы с ней встречаемся, гуляем, болтаем… Мне интересно, что было у неё в школе, как вообще её дела… И любимее её для меня никого нет.

– У тебя есть дочь? – спросила безынтересно Белла.

– Да, от прошлого брака, – сказал Сергей. – Слава богу, мы с бывшей женой и сами расстались по-доброму, и сделали так, чтобы дочка не страдала, имея возможность видеть и папу, и маму.

– Понятно, – сказала сухо Белла. Где-то справа слышалась лёгкая, медленная музыка. Подойдя поближе, Белла и Сергей увидели танцплощадку. – Давай потанцуем!

– А давай! – отозвался Сергей, и оба пошли на танцы. В ритме медленного танца и Сергей, Белла буквально любовались друг другом.

– Поцелуй меня! – сказала тихо Белла.

– Прямо здесь? – спросил Сергей.

– А что! – сказала Белла. – Кого тут бояться, а тем более стесняться?

Сергей осторожно поцеловал губы Беллы. Она сладко улыбнулась, после чего неожиданно высказала новую идею:

– Может, пойдём ко мне, где бы ты был более раскован, и будем целоваться, сколько влезет?

– А танцы? – удивлённо спросил Сергей.

– А я передумала танцевать! – объявила Белла. – Пойдём ко мне!

И они ушли в номер, где, забыв всё на свете, долго и страстно занимались любовью, пока силы их не иссякли, и они не заснули, так и оставшись с неприкрытыми голыми телами.




3
Утро. В номере Беллы царили бедлам от раскиданной по полу одежды и тишина, точно здесь всю ночь бушевала буря и лишь к утру стихла. Хотя, если вспомнить о том, что было прошедшим вечером с нашими героями, то чем вам не буря? Только это была буря страсти и любви, сильной и необузданной. И вот ещё картина: Сергей спал накрытый пододеяльником (очевидно, он всё-таки ночью подмёрз!), Белла же так и оставалась обнажённой. Накрывал ли её Сергей хоть раз за ночь или она вообще не накрывалась – неизвестно.

Проснувшись первым, Сергей тихонько выполз из постели, накрыл Беллу и, натянув найденные в бедламе на полу плавки, направился в туалет. Умываясь, он невольно подумал, глянув в зеркало и погладив лицо: «Надо было с Беллой в свой номер идти: там хоть побриться можно». Выйдя из туалета, он увидел уже неспящую Беллу, которая, лёжа на постели, вновь явила его взору красиво загоревшее, обнажённое тело и как-то по-кошачьи потягивалась, мурча от удовольствия.

– Доброе утро, моя киска! – сказал Сергей, услышав это мурчание и увидев её кошачью улыбку.

– Доброе утро! – сказала Белла, перевернувшись на живот. – Как спал?

– Хорошо! А ты? – спросил Сергей.

– Тоже хорошо! – сказала Белла. – Не хочешь повторить то, что было вчера?

– А ты бы хотела? – спросил, улыбаясь, Сергей.

– Конечно! – уверенно сказала Белла. – Мне ещё ни с одним мужиком так классно не было. Предлагаю такой план действий: сейчас мы займёмся любовью, затем прохладный душ, потом легкий завтрак, после завтрака идём на пляж, где мы купаемся и валяемся, затем у нас обед, потом отдых, а вечером идём в кино.

Сергей подошёл к окну и, отодвинув чуть штору, глянул туда.

– Боюсь, моя милая, что с пляжем мы обломались, так как на улице дождь.

– Как дождь?! – вскрикнула Белла и нагишом подбежала к окну. – Блин, ну что за гадство! – Ну, зачем так! – Сказал Сергей, которому в принципе не свойственно расстраиваться из-за пустяка, вроде дождя. – Природа тоже должна душ принять! Я уверен, что это ненадолго, и мы сможем пойти погулять, а заодно глянуть, что крутят в кино. А пока давай займёмся тем, что ты предлагала.

Не давая своей женщине опомниться, Астахов стал её ласкать и целовать, после чего взял её на руки, как дитя, и отнёс в постель, где они вновь страстно и бурно любили друг друга, забыв обо всём.

Дождь и вправду оказался кратковременным. Но зато на улице стало дышаться легче, точно она и впрямь была, как после душа! Сергей и Белла неспеша гуляют по посвежевшему городу, который их встречал разнообразными цветами, сидящими в самых невероятных клумбах, и увлечённо болтают.

– Белла, я видел, как ты читала роман в день нашего знакомства. А что тебе ещё нравится читать?

– Знаешь, Серёжа, я не настолько охотлива до чтения. Это просто у одной моей одноклассницы вышел очередной шедевр – вот она и заваливает меня своими презентами. Ну я и взяла это с собой, чтобы скукой не маяться.

– Ты говоришь – «очередной шедевр». Значит, есть ещё? – спросил Сергей.

– Да, есть! – ответила Белла. – Мне больше нравится у неё сборник стихов. Особенно там мне нравится одно стихотворение, которое почти про меня! – читает:

Она, раздевшись прямо догола

И постелив большое полотенце,

Без комплексов, спакойненько легла,

Чтобы под солнцем, как и я, погреться.

Я ж на неё зачем-то всё глядел,

Бесстыжих глаз своих не отрывая,

К ней подойти, заговорить желал я,

Но сделать это так и посмел.

И чтоб не нарушать её покой,

Я встал и потихонечку собрался,

А после также тихо и убрался

В свой номер, будто бы домой.

Конец моей истории такой:

Когда я вновь ту девушку встречаю,

То тотчас вижу, как с ней загорает,

Болтая бойко, парень уж другой.

– Но там же монолог от лица парня, – заметил Сергей. – Или это стихотворение тебя роднит с героиней?

– Вот именно! – сказала Белла. – С героиней!

– А почему стихотворение от лица парня? – спросил Сергей.

– Да это подруга посвятила его своему племяннику, который как-то однажды увидел на пляже девушку, загорающую голой, и испытал лёгкий шок оттого, что можно вот так делать.

– Понятно, – сказал Сергей. – А мы уже пришли. Давай посмотрим, что народу показывают: «Курортное танго», «Любовь в одни ворота», «Мой последний роман», «Пикник с кровью».

– Давай лучше на «Любовь в одни ворота» сходим! – предложила Белла.

– Давай! – согласился Сергей. На том и порешили. Купив билеты, Сергей и Белла решили тихонько двинулись к гостинице, чтобы пообедать и отдохнуть перед вечерним выходом. Правда, дневную сиесту наши герои проводили почему-то порознь. Ну, это уже их дело.

4
Теперь поговорим немного о фильме «Любовь в одни ворота». Собственно, там и говорить особо нечего: обычная драма из нашего времени. Молодой защитник известной команды Василий Шишкин давно и сильно влюблён в свою соседку по подъезду Веру Соловьёву. А та с ним просто играет, а когда Василий уезжал на соревнования, бесстыдно крутит шуры-муры с другим. И Василий так бы ничего не узнал, если бы любовников не встретила случайно у подъезда мать и не написала сыну про это. Однако она умоляла сына не мстить изменнице… Но сын решает иначе, за что получает восемь лет колонии строго режима, приносит боль и страдания матери, а ещё проходит травлю в СМИ, сделавшую его лишь злее. Мать погибшей после всего этого продала свою квартиру и уехала к сестре. Освободившись, Шишкин устроился в магазин грузчиком, не женился, жил с мамой, пока та не умерла от воспаления лёгких… А через неделю после её похорон покончил с собой, выбросившись из окна на кухне. В предсмертной записке он просил похоронить его с матерью… Что и было сделано. Выйдя из кино, Белла была чернее тучи. – Что с тобой? – спросил её Сергей.

– Не думала я, что фильм будет настолько тяжёлый, – ответила Белла. – Я думала, герой маленько пострадает, а потом с другой утешится, женится и будет жить нормально, а оно вон как сложилось…

– Очевидно, кто-то любит драмы во вкусе Шекспира или Достоевского – вот и гонит такую чернуху, – сказал Сергей. – Ладно! В следующий раз пойдём на что-нибудь весёлое или романтичное хотя бы. А пока пойдём ко мне в номер!

– Зачем? – Спросила игриво Белла.

– Чтобы я тебя утешил, – сказал Сергей.

– Ну, пойдём! – тем же тоном сказала Белла. Дорогой оба купили по порции эскимо, которое с наслаждением уплетали, болтая уже о чём-то своём. И драма о бывшем футболисте осталась теперь где-то далеко за горизонтом, где и следует быть всему тому, что хоть как-то огорчает человека и наводит на мрачные мысли.





5
На другое утро погода была ясной и солнечной – и наши герои традиционно пошли на пляж, где загорали и болтали о том да сём.

– Давай мы с тобой всё утро до обеда будем гулять, после обеда отдохнём, а вечерком, например, пойдём на танцы? – предложила Белла Сергею, лёжа ещё в постели.

– Давай! – согласился он. – А, может быть, гуляя, что-то ещё увидим.

– Думаешь, что будет ещё что-либо интересное? – спросила Белла.

– А почему бы нет! – сказал Сергей.

На том и договорились. Ну, вернёмся на пляж!

– Тебе не жарко? – спросил Сергей Беллу. – А то я бы искупался.

– Валяй! – ответила Белла. – А я ещё полежу.

– Только не обгори и не перегрейся, моя милая! – с заботой сказал Сергей, гладя спутницу по обнажённой спине. Та ответила ему поцелуем, и Астахов пошёл купаться.

Едва он ушёл, как зазвонил его телефон. Увидев на экране слово «дочь», Белла сбросила трубку. Звонок от дочери повторился – и Белла вновь сбросила трубку, после чего удалила входящие звонки и отключила телефон совсем. Вскоре вернулся Сергей.

– Как вода? – спросила Белла его.

– Просто класс! – сказал Астахов. – Вода и не холодная, и в тоже время освежающая. Так что пойди и ополоснись!

– Пожалуй, я так и сделаю! – сказала Белла, вставая с полотенца.

– А мне никто не звонил? – спросил Сергей.

– При мне – нет! – сказала Белла и убежала купаться.

Астахов тем временем взялся за телефон и обнаружил, что он выключен. «Я, что ли, его выключил? – удивился он. – Что-то не помню этого. Ладно!». Едва он включил телефон, как увидел пропущенный звонок со словом «Лара». Это была его бывшая жена. Астахов перезвонил ей.

– Привет, Ларуся! Как дела у вас?

– Дела отлично! – с ходу резко ответила Лара. – Если не считать того, что ни я, ни Женя до тебя ни хрена дозвониться не можем: то ты трубку бросаешь, то и вовсе телефон выключаешь! А так «всё хорошо, прекрасная маркиза»!

– Лариса, успокойся, пожалуйста! – вежливо и спокойно попросил Сергей, понимая, в чём дело. – Начнём с того, что я вообще плавал в море.

– Вместе с телефоном плавал? – подковырнула Лара.

–Ты знаешь, нет, телефон отдыхал на берегу, – с усмешкой сказал Астахов.

– Ну, не Ксанка же трубки сбрасывает и телефон выключает: это явно на неё не похоже, – уже спокойнее заключила Лара.

– А её со мной и нет, – сказал Сергей. – Мы захотели немного друг от друга отдохнуть: я уехал на море, а она с Юрой в Свердловск к тёткам.

– Извини, конечно, за нескромный вопрос: у тебя там что, другая женщина? – осторожно спросила Лара.

– Ты очень не далека от истины, – с виноватой улыбкой сказал Сергей. – Да, со мной отдыхает другая женщина. Обещаю, что я с ней во всём разберусь. Женя далеко?

– Она пока в ванне купается, – сказала Лариса. – Я скажу, чтобы она тебе перезвонила.

– Я сам ей позже перезвоню, – сказал Сергей.

– Хорошо! – согласилась Лара. – Знаешь, Серёжа, мне глубоко всё равно, где ты и с кем проводишь отпуск; я даже Ксанке не скажу ничего про твои дела… Но прошу тебя, не забывай о дочери: она тебя очень любит, скучает и ждёт.

– Я её тоже люблю, – сказал Сергей и на том простился с Ларой.

Едва Белла вернулась на берег, как Сергей тут же затеял с ней весьма серьёзный разговор.

– Белла, это как мне понимать? – спокойно, но холодно спросил он.

– Что именно? – не поняла она.

– Ты почему мне соврала? Почему не сказала, что мне звонила дочь? – спросил он.

– Ну соврала, ну не сказала, и что из этого? – спросила она с удивлёнными глазами.

– Ах, что из этого? – спросил он, почти перейдя на гнев. – Милая моя! Если у тебя нет ни котёнка, ни ребёнка, то у меня, слава богу, есть ребёнок, который по мне скучает, и для которого я должен быть всегда на связи. Понимаешь, всегда!

– Ну и поскучала бы твоя дочь немного, не повесилась! – цинично сказала Белла. – А я привыкла к тому, что если мужчина со мной – то у него, кроме меня, никого нет и быть не может, а если и есть кто, то он не побоится ради меня на них «забить» хотя бы на время!

– Да пошла ты к чёрту, дура самолюбивая! – сказал Астахов, узнав до конца свою любимую.

– Это ты мне? – сказала Белла, после чего влепила Астахову оплеуху. – Хам! Думаешь, я, кроме тебя, другого мужика не найду? Да сколько угодно! А ты сиди тут, папаша фигов!

– Да ради бога! – почти крикнул Астахов. – Валяй, гуляй, ищи себе новых кавалеров да побольше! – Белла хотела дать ему ещё одну пощёчину, но Сергей перехватил её руку и держал, пока не высказался до конца. – Думаешь, и я без тебя не обойдусь? Ошибаешься! А ты не просто дура, но ещё и шлюха, обычная, пляжная шлюха. Вот теперь можешь мне врезать, если захочешь!

Астахов отпустил руку Беллы, та села на лежак с таким видом, как будто её только что растоптали. При виде этого Сергей сел рядом с ней.

– Белла, милая, прости меня, пожалуйста! – сказал он, пытаясь поцеловать ей плечо, но она не далась.

– Пошёл вон, чтоб я тебя не видела! – ответила она, взглянув на него звериным взглядом. Астахов, молча, встал, оделся, собрал манатки и ушёл с болью в сердце. – Будь ты проклят, сволочь! – крикнула Белла ему вдогонку, но Сергей уже не реагировал на это. Идя в гостинцу, он увидел мужчину, закуривавшего сигарету.

– Мужик, дай закурить, а то я свои в номере забыл, – сказал Сергей курильщику, и тот спокойно дал. – Спасибо.

Закурив, Сергей тронулся дальше. И хотя он довольно много лет, как бросил курить после рождения дочери, но сейчас ему было так грустно, что хотелось это всё хотя бы так унять. Подойдя к гостинице, Сергей докурил сигарету, выбросил окурок в урну и, сев на лавочку, решил позвонить дочери. Слава богу, хотя бы Женя поговорила с отцом, не дуясь (видно, мать всё объяснила, как надо, и попросила простить папу)! А, кончая разговор, сказала: «Я люблю тебя, папуля».

– И я тебя люблю, мой зайка, – сказал Сергей, прощаясь. Повесив трубку, Астахов почувствовал, что у него стало легко на сердце, потому что есть на земле двое людей, которыми он любим и которым он нужен, потому что он есть: это его жена и дочь.

***

Впрочем, я немного слукавил: есть у Сергея ещё одна женщина, которой он был любим и нужен, и о которой речь пойдёт ниже. «Какого чёрта я вообще разводился? – спросил себя Сергей, идя в номер. – Жил бы с ними, горя не зная, и всё было бы в норме!».

В самом деле, причина ухода Астахова из семьи загадочна: вроде и пьяницей он особо не был, хотя по праздникам мог себе немного позволить; и к жене с дочкой относился хорошо, любил их обеих, не жалея для них ни себя, ни денег, ничего… Видно, всё-таки бывает так, что люди просто устают друг от друга через какое-то время, и тут возможно лишь одно решение – разойтись. Разведясь, Астахов переехал на квартиру вдовы своего двоюродного брата Даниила Оксаны Шуриной, как он сам сказал ей, пока не купит себе новое жилё. Однако, Оксана была не из тех женщин, кто, овдовев, живёт монашкой. Нет, она не тащила Астахова бесстыдно в постель, и сама к нему туда не лезла! Всё делалось тактично, через заботу о своём мужчине: она ему могла и рубашки постирать и погладить, и накормить вкусно, и всё делала, чтобы Сергею просто было хорошо. Сергей это всё принимал и ценил, хотя и старался обходиться сам, а когда был дома, то и помогал в чём-то, ведь Оксана ещё и работала переводчицей в издательстве, и ей надо было успеть перевести очередной иностранный роман. Однажды после ужина Сергей неожиданно спросил Оксану:

– Можно тебя поцеловать?

– Серёжа, что на тебя нашло? – удивлённо спросила Оксана.

– Я сам не знаю, просто хочется! – сказал Сергей, и Оксана дала добро.

Слава богу, Юра, сын Оксаны и Даниила, гостил у бабушки, и никто им не мешал ни поцеловаться, ни пойти потом в спальню Оксаны, чтобы заняться любовью. С того вечера и начались их отношения, как мужчины и женщины. Юра, узнав со временем от Сергея, что они с матерью намерены жить вместе, отреагировал спокойно и даже рассудительно:

– Возможно, это даже и лучше: мама будет не одна и перестанет плакать по ночам.

– Рад, что ты всё правильно понял! – сказал Сергей, хлопая племянника по плечу. Лариса, также узнавшая от Оксаны про их любовь с Сергеем, тоже приняла это достойно и пожелала им счастья. Она в принципе не умела как-то притворяться, пакостить другому человеку, говорить о нём гадости, так как это было противно её натуре.

Придя в номер, Сергей сперва погонял немного телевизор, затем позвонил Оксане – узнал, как они все, а потом просто прилёг отдохнуть, да и уснул.



6
Однако же вернёмся к Белле! Она уж отплакалась после ссоры с Сергеем и приходила в себя, как вдруг ей на плечо легла тёплая мужская рука и довольно спокойный голос спросил:

– Женщина, чем я вам могу помочь? – Она обернулась, и увидела перед собой невысокого, полноватого, лысого мужчину лет так за сорок. У него были тёмные брови, такие же глаза, чуть оттопыренные уши, крупный, прямой нос, тонкие губы, узкие усы и бородка. Увидев этого человека, она испытала неописуемую радость, будто бы не было никакой ссоры до того.

– Олег! – вскрикнула Белла, после чего кинулась на шею лысому и впечатала достаточно смачный поцелуй. – Ты как здесь?

– Да вот, соскучился по тебе, что уж невмоготу стало, – сказал Олег.

– И я по тебе соскучилась, мой милый, – сказала Белла.

– И поэтому ты так горько плакала? – с улыбкой спросил Олег.

– И поэтому тоже! – сказала Белла. – Поверишь, сколько я здесь, хоть бы один приличный мужик мне попался: куда ни плюнь, кругом или сплошь женатики, или какие-то, как молью побитые. – Олег невольно хохотнул. – Олежа, прошу тебя, пойдём ко мне и займёмся любовью!

– Тебе не терпится? – спросил игриво Олег. – Ну, пойдём! А потом я познакомлю тебя с моим братом и его семьёй, у которых я гощу.

– Договорились! – согласилась Белла.

Собрав вещи, парочка спокойно направилась в гостиницу и при этом ещё о чём-то мило болтала.

Познакомились Белла и Олег при вполне обычных обстоятельствах: наверно, это ирония судьбы, но встреча их случилась на пляже. Белла там загорала с той самой своей подругой-писательницей и болтала с ней о том и о сём. В какой-то момент мимо них прошёл невысокий, лысый мужчина с тёмными бровями и узкими усами с бородкой. Проходя, мужчина зачем-то посмотрел на Беллу весёлым, слегка игривым взглядом. Та ответила улыбкой, что вызвало недовольство у лежавшей рядом подруги.

– Ты что тут всем мужикам глазки строишь направо и налево? – возмутилась она на Беллу.

– А тебе что до этого? – отозвалась Белла. – Хочу – и строю! А захочу – познакомлюсь, например, вон, с ним! – показала на лысого, устраивающегося неподалёку.

– Зачем? – спросила подруга.

– А просто так, для разнообразия! – ответила Белла.

– А ничего, что у тебя муж и ребёнок, а ты тут мало того, что на пляже валяешься почти голой, да ещё по мужикам глазками «стреляешь»? – спросила подруга.

– Да пошла ты к чёрту! – ответила Белла. – Если сама не можешь (да и не хочешь!) ни «пострелять», ни просто позагорать нагишом, «забив» временно на то, что ты хорошая дочь, порядочная жена и примерная мать, то хоть мне дай делать то, что я хочу без твоих напоминаний о муже ребёнке (чтоб им обоим провалиться)! Я пять лет эту лямку тяну – всё, хватит! Хочу другой жизни.

Собрав свои вещи, Белла пошла знакомиться с новым кавалером. Подруга предпочла вовсе уйти с пляжа. В процессе знакомства Белла узнала и имя отдыхающего, и что он работает адвокатом (и весьма дорогим!), и что он живёт один в большой двухкомнатной квартире... Как таким мужчиной не заинтересоваться? Был ли Олег женат хоть раз или нет – история умалчивает. Да он и сам не больно кого впускал в свою жизнь.

***
Как ни прискорбно, но надо признать, что Беллу действительно тошнило от той правильной жизни, которую ей пыталась «навязать» её мать. Начнём с того, что она кое-как окончила школу. Дальше учиться не пошла вообще, и чтобы девка балду не пенала изо дня в день, мать её устроила по блату нянечкой в садик, где сама всю жизнь трудилась поваром, и пользовалась большим уважением. Не здесь ли зародилась её нелюбовь к детям, которые и шумят, и шалят, и требуют внимания? Жаловаться на это матери было бесполезно, а тем более заговаривать с ней об увольнении.

– Пока я там работаю, ты тоже работать будешь! – жёстко ответила мать, отличавшаяся почти диктаторским характером. – В конце концов, тебе всё это самой пригодится, когда ты мне внуков будешь рожать.

– А жирно тебе не будет? – огрызнулась Белла, за что тотчас получила пощёчину от матери.

– Пока я жива, ты и работать будешь, и замуж пойдёшь, и детей родишь… Словом, будешь жить, как человек! – сказала мать. – А если нет – ты мне не дочь.

Сказано – сделано! Вскоре Белла вышла замуж за Игоря Сорокина, сына бывшей одноклассницы матери, парня неконфликтного, без вредных привычек, работящего, трудившегося механиком в автосервисе. Через девять месяцев она родила дочь Елену. Надо ли говорить, как радовалась мать Беллы, что дочь родила ей внучку, и как это бесило Беллу? Ей натурально не нравилось кормить ребёнка, пеленать его, купать, ходить с ним к врачу… Словом, её раздражало само материнство настолько, что порой Белла не стеснялась в выражениях, а порой и могла и на кричать на малышку, когда та подросла. И поводом могло быть что угодно: разбитая случайно дочерью чашка или её же просьба к матери почитать ей книжку.

– Белла, объясни мне, в чём ребёнок перед тобой виноват? – решительно спросил Игорь после одного такого момента. Ответ жены его просто поверг в шок и ужас:

– В том, что она вообще родилась.

– Ты просто чудовище! – сказал шокированный Игорь. – Я с тобой разведусь, и дочь себе заберу, раз она тебя так бесит.

И они бы давно развелись, но тёща уговорила Игоря не затевать истории, обещая вправить непутёвой дочери мозги на место. Однако это длилось недолго: в январе следующего года мать Беллы умерла от сердечного приступа, а спустя полгода после этого Белла встречает Олега, и, пообщавшись с ним две недели, ушла из семьи. Надо бы сказать, что это была ещё та история: дело в том, что Белла на одном из свиданий с Олегом описала своего мужа, как психа и тирана, который её по-хорошему не отпустит, и едва ли не в заложники её взять может. Под конец Белла попросила Олега пойти с ней и присмотреть за мужем, пока она соберёт вещи. Олег, как истинный рыцарь, согласился. Войдя в квартиру, Олег увидел внешне спокойного и адекватного мужчину. Нет, он уже приготовился и к скандалу, и к драке (мало ли, что!), но всё же надеялся решить все вопросы миром.

– А это кто такой? – жёстко, но спокойно спросил Игорь, увидев вошедшего за женой лысого мужчину.

– А это, Игорёша, мой новый мужчина, к которому я ухожу от тебя, – бесстыдно объявила Белла. – Олежа, присмотри за этим животным, а пока вещи соберу.

– Послушай, милая, я пока ещё твой муж, и говорить обо мне в таком тоне не позволю! – в ярости высказал Игорь, схватив хамку-жену за плечи.

– Стоп, стоп, стоп! – вмешался Олег, разнимая супругов. – Игорь, успокойтесь, пожалуйста, я прошу вас! – Игорь отпустил Беллу. – Вот и хорошо! Пойдёмте лучше поговорим!

– Пойдёмте! – уже спокойнее согласился Игорь. – Чая хотите?

– Можно немного, – ответил Олег.

Мужчины ушли на кухню, а Белла пошла собирать чемодан.

– Вы извините меня, Олег, за такое поведение, – сказал Игорь, подавая гостью чай. – Просто я сроду не терплю хамства от кого бы то ни было.

– Понимаю, – спокойно сказал Олег. – Сам хамства не терплю. Поверите ли, Белла попросила меня поехать с ней за её вещами, обрисовав вас, как психа, который может даже в заложники взять и добром не выпустить… Однако я сейчас вижу вполне спокойного человека.

Игорь невольно засмеялся.

– Может, она говорила, что я ещё и кокаином балуюсь?

– Слава богу, этого не прозвучало, – ответил Олег с улыбкой.

– Какая жалость! – съязвил Игорь. – Послушайте, Олег! Я готов отпустить Беллу хоть к чёрту лысому сегодня же, так как между нами давно ничего нет; но я не могу понять: зачем вам эта лживая тварь? Сами видите, как она вам наврала всё про меня!

– Что вы мне предлагаете? Бросить её? – спросил Олег.

– Именно! – ответил Игорь. – Вот прямо сейчас взять, да и уехать, а она пусть идёт, куда угодно!

– Спасибо за совет, но я бы хотел сам решить свою судьбу! – сказал Олег.

– А вы не боитесь, что она однажды и вас бросит, как бросает меня и дочку? – спросил Игорь.

– Пусть это будет моей заботой! – ответил Олег.

– Олежа, я готова! – объявила Белла, войдя в кухню, после чего, молча, брякнула на стол ключи от квартиры. Игорь также, молча, взял их, а затем проводил гостей. Вскоре супругов развели.

***
Сергей, проснувшись, посмотрел на часы в мобильнике: было уже начало пятого часа вечера. «Ничего себе! – подумал он. – Вот это я «провалился»! Всё бы хорошо, но я ни разу не поел за день! А кушать уже хотся не шутя! Ладно, сейчас пойду в буфет и съем что-нибудь. Заодно, пожалуй, стукну Белле – узнаю, как она там. Зачем мне это надо? Не знаю. Надо – и всё!». Одевшись, Сергей пошёл в буфет, а по пути постучал в номер Беллы. За дверью молчок.

– Мужчина, она уехала, – сказала Сергею другая соседка Беллы, идущая в свой номер.

– Давно? – спросил Сергей.

– Да около половины 12-го, – ответила соседка. – Я как раз покурить выходила. Она была с каким-то лысым гавриком. Вот они сдали номер, взяли монатки и уехали.

– Спасибо большое, – сказал Сергей и пошёл в буфет.

«С лысым гавриком? – думал он. – Быстро же ты утешилась! Что ж, правильно говорят: не всё то золото, что блестит». Поев, Астахов пошёл просто погулять, а заодно купить всем своим гостинцы. Через два дня он уехал домой. Вспоминал ли Сергей о романе с Беллой хотя бы иногда? Не знаю. Да и о ком там вспоминать-то?
24-го марта 2022г.

1
Меня зовут Вика, мне тринадцать лет и я учусь в шестом классе. О чём я хочу написать здесь? О себе, о маме (папы я не знаю!), о тёте Васе, маминой подруге, дяде Коле, её муже, их дочках Лене и Ане, а также о нашем, где-то весёлом, а где-то слегка обидном и с тем вместе «диком» лете. Почему я это лето назвала «диким»? Сейчас расскажу по порядку. Начнём с того, что этим летом меня попробовали приучить ходить голышом.
В первый раз дело было, в начале лета, на даче, куда мы с мамой «смылись» на выходные. И, как полагается, первый блин вышел комом. Дело в том, что я, во-первых, просто не знала о таком мамином экзотическом хобби, а, во-вторых, я была жутко стеснительна, можно сказать, этакая Машка-монашка. Ну, и, увидев маму в полном неглиже, я попыталась закатить ей скандал. Было это так: в субботу утром я вышла в туалет, увидела, как мама, голая, готовит нам завтрак. Признаться, я растерялась, даже забыла, куда шла.
– О, Викуля, доброе утро! – сказала мне мама, как ни в чём не бывало. Я ей и того не сказала.
– Мама, это что такое?
– А именно? – спросила мама, приняв мой растерянный тон, будто не понимая меня.
– Ты почему голая? – спрашиваю уже прямо.
– Ах, это! – поняла мама. – Не обращай внимания! Я просто так отдыхаю.
– Голая?! – почти кричу я. – Ты «чокнулась», что ли? Или пьяная?
– Во-первых, не кричи, пожалуйста! – ответила мама. – Можно подумать, ты никогда не видела голого тела человека. Во-вторых, поверь мне, если не как маме, то, как психологу, что ничего ненормального в том, чтобы обнажаться нет! Напротив, человек должен иногда хотя бы пребывать раздетым, чтобы его тело элементарно проветривалось, как проветривается комната, тогда человек болеть не будет. О, боже! А ещё врачом быть хочешь!
Мама не оговорилась: я действительно хочу быть врачом, как и бабушка.
– Дура! – крикнула я маме, не найдя более лучшего ответа, и убежала на речку.
Я сидела одна на берегу, обняв голые колени. Сначала плакала со стыда за маму, за то, что видела... Потом я заставила себя посмотреть на это всё её глазами. «А может, в этом и правда нет ничего стыдного и страшного? – подумала я. – Может, зря я с мамой так, даже если она не права в чём-то? С другой стороны, а если бы соседи увидели? Они бы «стукнули» в «опеку» – и видела бы мать меня!» При этой мысли я заплакала ещё горше, так как обожаю маму, и разлука с ней была бы мне самой настоящей болью. Кстати, вопрос про соседей я задала маме, когда вернулась и мы помирились (она уже была одета!), на что она, поняв меня, мне сказала:
– Какие соседи, Вика?! Тут соседей нет давно: слева и справа дачи брошены, а напротив – я и не знаю, кто после Шиловых поселился. Да и забор у нас высокий. Кто бы меня увидел?! Да ещё рано утром, когда нормальные люди все спят. Давай так сделаем с тобой, Викуль: ты один раз разденешься и побудешь так, хотя бы вон, за домиком позагораешь целиком (просто позагораешь!)! Понравится – хорошо, не понравится – заставлять не буду. Обещаю!
Я подумала маленько, и всё-таки отказалась. Не знаю, что за тормоз меня остановил, только я упёрлась рогом, и ни в какую.
– Что же, я обещала: заставлять не буду! – сказала мама. – И все-таки поверь мне: иногда и просто походить обнажённым, и позагорать полезно, красиво и не стыдно.

2
Утро, воскресенье. Я уже не спала, а просто валялась в койке. Как ни странно, голой! Да и то потому, что было так жарко, что просто «жесть»! Так что некуда было деваться. Помню, я ещё ночью бутыль воды утянула из холодильника: пить хотелось почти всё время. Лёжа в постели, я невольно вспомнила наш с мамой вчерашний разговор и подумала: «А чего я испугалась? В самом деле, почему бы мне не попробовать позагорать голышом? Например, сейчас, пока мама спит, и пока солнце не так печёт». Взяв с собой книгу и полотенце, я пошла за домик, где были бассейн и раскладушка.
И вот вам картинка: постелив полотенце и положив книгу, я встала столбом, не решаясь оголиться. Помню, я даже как-то воровато осмотрелась – не видит ли кто меня, будто бы хочу не позагорать, а сделать кому-то какую-то пакость. Наконец, собравшись с духом, я сняла майку, шорты и трусики, положила всё под голову, легла на живот и стала читать. Каковы были мои ощущения? Не скрою: лёжа на раскладушке, я буквально с первых нескольких секунд чувствовала себя как-то по-волшебному хорошо! Солнышко нежно грело моё голенькое тело, а лёгкий ветерок обдувал его, чтобы ему не было сильно жарко. И от такого сочетания я разомлела, как кошка, даже в какой-то момент хотелось плюнуть на всё, лежать голышом, чувствуя эту смесь тепла и прохлады, и читать Конан Дойла! Кстати, именно его я тогда и читала. Зачитавшись, я не заметила, как подошла мама.
– Вот где ты, моя киска! – сказала она. Услышав её голос, я вскочила, прикрыла грудь книгой, а то, что ниже пупка, рукой и стояла, будто бы меня застукали за курением в школьном туалете. – Ты что вскочила, как ужаленная? Испугалась? – я испугано кивнула. – Ну, извини: я просто тебя потеряла. – я вновь виновато кивнула. – Да не бойся ты! Загорай на здоровье (только не обгори)! А я пойду нам завтрак приготовлю.
Сказав это, мама поцеловала меня и похлопала по спине, что немного расслабило меня. Мама ушла, я легла обратно. Но почему-то мне уже не лежалось так, как до мамы. Какой-то червячок не давал мне покоя. Поэтому я встала, оделась и пошла, чтобы помочь маме с завтраком. Да мы с мамой вообще в эти выходные всё успели: и полить, и прополоть, и окучить, и выкупаться… А главное – просто наговорились, чего, увы, не удаётся на неделе, так как мама устаёт на работе.
3
Помню, в понедельник, за завтраком мама спросила меня: как мне понравилось загорать полностью обнажённой? Она спросила у меня это не из желания унизить, а по-дружески.
– Мне не понравилось, и я так делать больше не буду! – ляпнула я. И причём ляпнула это так обижено, точно между нами с того дня не было ни любви, ни дружбы, ничего.
– Ты просто ничего не поняла, – сказала, добродушно улыбаясь, мама и провела рукой мне по голове. Она понимала всё и без моих ответов. Зато, когда мама уехала на работу, я тотчас разделась догола и провела так весь день. Кстати! Я тогда глянула, как загорели мои спина и попа. Мне понравилось: загар вышел ровный, красненький. Жаль, я спереди так не загорела.
День прошёл в обычном режиме: я и прибрала, и бельё погладила, и ужин приготовила… Да и просто дурака валяла. Не скрою, весь этот день, пока я ходила голышом, во мне как бы было два человека, две девочки: одна говорит – «что ты делаешь, идиотка! Сейчас же оденься, не ходи, как мартышка!» другая ей в ответ – «да ну тебя в болото, зануду! Мне сейчас хорошо, и плевала бы на всё! А ты можешь хоть в узел завязаться от зависти, что ты не можешь позволить себе хоть немного отдохнуть от шмоток!». Победа тогда была на стороне второй девочки, которой было хорошо обнажённой. И лишь ближе к шести часам я всё-таки оделась, так как в это время приезжает мама с работы.
4
Скажу честно: ничего я так не жду, как маминого отпуска! Конечно, главная причина в том, что можно куда-то съездить, как, например, к тёте Васе и её семье. Правда, если на день пути выпадает жара – для меня это хуже самой лютой пытки: к концу дороги я буду потной, как кобыла. Кстати, тогда так и было: мы с мамой «пилили» на машине по невыносимой жаре, из-за чего время от времени останавливались, чтобы попить и слегка умыться, а то от жары мозги слипались, как пельмени в тарелке. И хотя город, куда мы ехали, был относительно недалёк, часов за восемь-десять доехать можно, но по такой жаре, казалось, мы ехали сутки. Плюс ещё пробки, куда мы время от времени влипали... Словом мучений хватало.
Думаю, настало время рассказать вам об этом семействе и о том, как мы там гостили. Начнём с того, что дорогой мама мне рассказала, что тётя Вася и её семья могут в какой-то момент ходить нагишом.
– Однако, если ты это увидишь – не бойся, ничего плохого тебе не сделают! – сказала мама. – И вообще постарайся относиться к этому безболезненно! А если вдруг появится желание самой раздеться – делай смело!
– Хорошо! – ответила я с улыбкой. В общем, мама меня не обманула: за две недели меня почти никто не обидел. Говорю «почти», потому что была пара стычек с Аней, младшей из дочерей тёти Васи, о которых позже. Встретили нас, как родственников: радостно, светло, даже с поцелуями.
– Проходите и будьте, как дома! – объявила нам тётя Вася. На ней, как сейчас помню, был цветастый сарафан, а рыжие волосы собраны в хвост. Она невысокая, стройная… но особенно мне помнятся её хитроватые, почти лисьи глаза и такая же улыбка. Лена выглядела также. Да и внешне они очень похожи! А Аня с дядей Колей были похожи: оба высокие, полнотелые, круглолицые, темноволосые и коротко стриженные. Причём у Ани стрижка была модельная! А дядя Коля начал седеть. На Ане были белая майка и розовые шорты, на дяде Коле тоже была майка, только голубая и сетчатая, и синие джинсовые шорты. Всё стали проходить в гостиную. Я же почему-то зависла. Что было причиной этому – не ясно. – Вика, ты что растерялась? Тут все свои!
– Мне бы умыться чуток, – ответила я.
– Не вопрос! Айда! – сказала мне Лена и повела в ванную. Надо заметить, она едва ли не с первого же дня как-то по-сестрински опекала меня, даже если я и не просила, чтобы не напрягать человека. Видно, ей это просто в радость. Признаться, я позавидовала, что у меня нет такой сестры.
Пожалуй, надо, хотя бы коротенько, описать ванную, где я умывалась: она была соединена с туалетом. Входишь – прямо перед тобой унитаз и душевая кабина; налево – узкая стиральная машина и корзина с постирушками, на право – умывальник, над ним зеркало и рядом с ним шкафчик с туалетными принадлежностями. Вот и всё!
– Тебе чем-то помочь, Вика? – спросила Лена. Я бы и сама обошлась, но она была такой милой, что не хотелось её отпускать. Что делать – люблю добрых людей!
– Только дверь прикрой! – сказала я.
– Само собой! – ответила моя новая подруга. Как только она вошла и закрыла дверь, я тотчас стянула с себя майку, надетую на голое тело, положила её вместе с полотенцем, извлечённым из своего рюкзака, на машинку и стала умываться. Простите за такие детали, но я, правда, была потная, как лошадь.
– Лен, оботри мне спину маленько, пожалуйста!
– Да, пожалуйста! – Лена быстренько обтёрла мне спину прохладной водой. Жить стало можно!
– Слава богу, я ожила! – выдала я, закончив умывание и натягивая майку. – Пока до вас доедем, думала, сдохним.
– Согласна с тобой, Викуля! – сказала Лена. – В такую жару даже мыши на фиг сварятся. Потому мы и ходим дома раздетыми, только сегодня мама попросила нас одеться, чтобы не шокировать тебя: а то твоя мама говорила нашей, что ты маленько стесняешься?
– Да я мысленно была готова увидеть вас во всей красе! – отозвалась я. – Хотя и правда, стесняюсь маленько.
– У тебя ещё будет возможность и увидеть нас нагишом, и самой это попробовать, – с улыбкой сказала Лена. Я хотела сказать, что у меня уже есть маленький опыт пребывания без ничего, но почему-то не осмелилась. – Идём к нашим!
– Идём! – сказала я, и мы пошли в гостиную.
В принципе, если говорить о семье тёти Васи, то все там люди были хорошие, почти все общительные и с юмором. Особенно дядя Коля: из того байки, приколы и анекдоты сыпались горохом. Например, я очень смеялась, слушая байку про то, как он к водяному в гости попал. Жаль, я толком не помню эту историю; да, даже если бы и помнила, я бы её не пересказала, так как это был даже не рассказ в его обычном виде, а просто целый спектакль в исполнении одного актёра, яркий и уморительный, который надо было видеть! Вспоминаю сейчас это – и удивляюсь: дал же бог простому автомеханику такой талант!
– Дядь Коль, интересно, а барон Мюнхгаузен не твой папа? – в шутку спросила я.
– Очень даже может быть! – не теряясь, ответил дядя Коля. – По крайней мере, он часто приходил к нам в гости и рассказывал мне свои истории.
– Я что-то такое и подумала, – с улыбкой ответила я.
Небесталанны и интересны были и остальные члены семьи: например, тётя Вася здорово готовит, играет на гитаре и поёт, да и вообще она была довольно начитанной, хотя и работает массажистом. Откуда я знаю, кем работает тётя Вася? Об этом потом.
Лена, старшая из сестёр, больше всего любит рисовать (на чём мы и сошлись!), плавать и играть в настольный теннис. Читает она в основном в течении учебного года программные книги, а на каникулах книги не берёт вообще. В будущем хочет быть дизайнером, как она призналась, назло бабушке, которая спит и видит, чтобы засунуть её в науку, которую она (Лена) в гробу видеть хотела бы.
Про Аню хочу рассказать особо: я заметила, что Аня была не больно общительна, не рассказывает о своих хобби (хотя Ленка говорила, что она больше всего любить в приставку играть и всякие интересные штучки из бисера делает!), холодна, никого к себе в душу не впускала… Да и вела себя, как хотела, невзирая на гостей! Например: в первый же день, когда закончились все протокольные дела (знакомство, обед) и мы втроём убрались в комнату Лены, первое, что Аня сделала, – сняла шорты и майку, под которыми ничего не было.
– Аня, оденься обратно! – строго сказала Лена сестре. – Не смущай гостью!
– А разве она не знала, куда ехала? – спросила Аня.
– Знать-то я знала, – отозвалась я, – но хотя бы из вежливости можно побыть немного одетой .
– Да пошла ты, монашка! – ответила Аня и ушла в свою комнату.
И вот, сколько я её видела (а бывало так, что Аня могла обитать у бабушки, благо, дома рядом!), она была исключительно голой. Глупая девчонка! Как я к этому относилась? Как мама просила – спокойно. В конце концов, я и сама вскоре, начну так гулять, о чём 0,расскажу дальше. Правда, не могу не заметить одну вещь относительно Ани: чтобы быть голышом, ей бы надо маленько убрать живот и попу. Элементарно: когда я видела тётю Васю или Лену обнажёнными, на них смотреть было приятно: и животик, и попа на месте, всё подтянуто, словом, класс! Аня же в этот момент была похожа на молодую бегемотиху без купальника.
Под конец этой части своих записок просто по памяти опишу квартиру тёти Васи и её семьи. Она весьма большая, в четыре комнаты… Хотя я бы сказала, что комнат пять, потому что гостиная была поделена пополам: одной части была столовая, где семья ела, в другой – зона отдыха, где обычно смотрели телевизор, читали, играли в настольные игры и общались (там были диван, рядом два пуфа, небольшой разборный стеклянный столик круглой формы, а напротив – тумба с телевизором и дивиди-плеером, а по бокам стояли высокие стеллажи, набитые дисками); а когда бывают гости, то столик разбирается и выносится в столовую, пуфы перекатываются туда же, а диван раскладывается и становится спальным местом для гостей. Чуть не забыла одну вещь: вот эта стеночка, разделяющая гостиную на две части, была вся увешана: там, где столовая, висели Ленины натюрморты, нарисованные так аппетитно, что хотелось выковырять оттуда, например, яблоко и срубать! А в зоне отдыха была галерея семейных фотографий, где семья снята то на море, то на даче, то на пикнике, то ещё где-то.
Коридор в квартире такой огромный, что там можно танцы устраивать! Что, как сказала Лена, и бывает по праздникам. Справа от входной двери стоит шкаф с обувью, слева – узенькая металлическая шведская стенка со съёмным турником квадратной формы, на которой висели эспандеры и скакалки, а под ней были гиря и гантели. Напротив входной двери была спальня родителей сестёр, где стояли огромная кровать, два одёжных шкафа, соединённых антресолью для постели, и туалетный столик. Дальше ещё интересней: основной коридор делится на ещё один, маленький коридорчик, где стоят стеллажи с книгами, прямо была Анина спальня, слева – Ленина. Ленину комнату я без проблем опишу: справа от входа небольшой раздвижной диван, рядом был балкон, где хозяйка больше всего любила бывать летом, напротив дивана, у окна стоял письменный стол с ноутбуком, там же по соседству стоял маленький музыкальный центр, по стенам висели полки, где были сиди-диски и кое-какие книги. Напротив входа был велотреножор, а слева одёжный шкаф и комод с бельём. С комнатой Ани вышло сложнее, потому что едва мы просто открыли дверь – Аня зашипела, как кобра, и в хамской форме велела нам убраться. Помню, Ленка хотела заругаться на неё, да я попросила не связываться. Однако Лена мне в двух словах сказала, что у Ани всё тоже самое, только без балкона и в другом порядке.
5
Прошло два дня. Было жарко – и потому я бегала по дому в купальнике. Голой быть пока смелости не хватало. Впрочем, не только мне хотелось раздеться, но и остальным, в их числе и маме. Причём делали они это кто как: мама поначалу была полностью в купальнике, как и я, Лена, тётя Вася и дядя Коля были в плавках и в купальных трусиках, и лишь Аня назло всем ходила голая. Помню, тётя Вася хотела её даже вздуть по заднице.
– Оставь её, тётя Вася! – сказала я. – Я уже не обращаю внимания.
И тётя Вася отстала от Аньки. Помню же я, как в первый из этих двух дней тётя Вася вежливо попросила у меня разрешения раздеться, обещая мне, что они сильно этого делать не будут, только до указанных мной выше вещей. И мы легко договорились! Никогда не забуду я также ещё две вещи: с какой лёгкостью мама в процессе этого всего всё же сняла свой бюстгальтер, оставшись в трусиках, и с какой завистью я смотрела на неё в этот момент, что мне не хватало смелости хотя бы сверху обнажиться.
– А ты бы не хотела походить в одних трусиках? – предложила мама. – Обещаю, тебя никто не обидит.
– Нет! – твёрдо ответила я, и мама отступила.
К слову, Лена тоже была голой, но лишь тогда, когда отдыхала в своей спальне или там же, но на балконе, где она загорала. Хочу немного сказать о Лене: когда я вошла к ней на балкон, она поспешила одеться.
– Да ладно тебе! – сказала я. – Лежи, как хочешь, я переживу.
– Хорошо, спасибо! – ответила Лена. – А ты поболтать?
– Да, если ты не против, – ответила я.
– Давай! – ответила Лена.
– А тебе так лучше! – сказала я, показывая на её тело.
– Думаешь? – спросила Лена.
– Да! – ответила я. – Стройные ножки, фигура – я бы тебя нарисовала.
– Валяй! – ответила Лена. – Альбом и карандаши – на столе.
– Только имей ввиду: я ещё не пробовала рисовать тело человека! – сказала я.
– Ничего, я пойму! – ответила Лена.
Взяв альбом и простой карандаш, я села рисовать. Стыдно писать, но, рисуя, я невольно любовалась на Ленину ровную спину, подтянутые ноги и попку… И старательно это всё выводила.
– А ты не хочешь раздеться догола? – спросила Лена.
– Хочу, – отвечаю я шёпотом, – но стесняюсь.
– Кого?! – воскликнула Лена.
– Да всех понемногу, – ответила я. – Я голая хожу, когда бываю одна, а прилюдно не решаюсь почему-то, даже при маме.
– Думаю, время это исправить! – сказала Лена.
– Зачем? – спросила я, не понимая.
– Как?! – воскликнула Лена. – Ты тоже нормальная девчонка, а стесняешься явить себя во всей красе!
– А ты не стесняешься? – спросила я немного едко.
– Да уж давно! – ответила Лена. – С тех пор, когда родители нас с Анькой к этому приучили. Анька, сама видишь, даже гостей не стесняется – гуляет по дому без ничего. Так что о чём мы говорим?! А ты что, хуже её? Например, сейчас, при мне попробуй один раз!
– Думаешь? – спросила я.
–Уверена! – ответила Лена.
– А если сюда войдут, а мы с тобой голышом? – спросила я с опаской.
– Скажем, что это я тебя сбаломутила, если что! – ответила Лена.
Не скрою, я металась: с одной стороны, мне очень хотелось побыть хотя бы минут десять-пятнадцать нагишом, с другой, что-то мне ещё не давало это сделать даже здесь, в семье нудистов. Наконец, взвесив последний раз все «за» и «против», положив в ноги Лене альбом и карандаш, я встала, и резко сняла свой купальник, который бросила рядом. Вскоре, взяв обратно альбом с карандашом, я села обратно болтать и рисовать.
– Ну, как? – спросила Лена.
– Вроде и хорошо, и в тоже время я почему-то чувствую себя немного, будто нашалившая, – сказала я. – Что ж, пусть будет, как будет!
– Ничего, пройдёт! – сказала Лена.
– А где у вас можно позагорать и поплавать? – спросила я.
– Мы обычно эти дела делаем на даче, – говорит Лена. – Там у нас есть задний дворик, где у нас и банька есть, и прудик, где мы по любому поводу полощемся… Там и позагорать можно, и поиграть во что-нибудь. Но есть ещё вариант: дикий пляж не далеко от города (точно не скажу, наверно, в пяти километрах). Если соберёмся или туда, или туда, обязательно позагораем и поплаваем!
– Интересно, а как у вас в классах смотрят на эти дела? – спросила я, указывая карандашом на обнажённое тело Лены.
– За Анькин класс не скажу, – начала Лена, – а мои, в общем, не понимают этого моего хобби, и я для них изгой... Правда, есть три девочки, которые вопреки всем дружат со мной, принимают меня, как есть, и, гостя у меня, бегают нагишом.
– А почему ты изгоем в классе стала? – спросила я Лену.
– Да сама, дура, виновата: как-то однажды на вечеринке растрезвонила всем, что загораю и плаваю голой, ну, и результат – все смотрят на меня, как на идиотку, – ответила Лена.
– Ясно, – ответила я. – Мои бы меня тоже живо с костями сожрали всей гурьбой, узнай про это. Там вообще – звезда на звезде, так что лучше там сильно не вякать! Поверишь ли, но мне по балде могло «прилететь» даже за то, что я лезла первая отвечать на уроках: чтобы не была шибко умной.
– Понятно, – с грустной улыбкой ответила Лена.
– Готово! – объявила я, разворачивая Лене рисунок.
– Класс! Сказала Лена, показав большой палец.
– Да ладно! – отмахнулась я.
– Серьёзно! – ответила Лена.
– Спасибо, – сказала я. – А ты мне свои рисунки покажешь?
– Дети, кушать! – зовёт тётя Вася.
– Покажу! – сказала Лена. – Давай одеваться!
– А пойдём так! – предложила я, войдя во вкус нудисткой жизни.
– Уверена? – спросила Лена. Я кивнула. – Ну, пойдём!
И мы пошли к обеду обнажёнными.
6
Я много писать сегодня не буду, так как плохо выспалась из-за грозы, которая бабахнула посреди ночи. Я проснулась и мигом вскочила, будто меня подбросило вверх. Это была просто жуть! Гремело так, что я думала, у дома в окнах стёкла вылетят. Помню, мама тоже проснулась, успокоила меня, я подползла к ней, пригрелась, как котёнок, и лишь тогда потихоньку уснула. К слову, и сейчас, днём, ещё громыхает и ливень стоит такой стеной, что ничего не видно. Так что все, кроме дяди Коли, который на работе, сидим дома.
Какова была вчерашняя реакция наших, когда мы с Леной появление голышом? В общем спокойная: когда-то это должно было произойти! Правда, мама спросила, с чего я так оголиться? Я ответила, что это Лена предложила попробовать один раз. И Лена это подтвердила.
– Да неужели Ваше монашество можно уговорить показать свою красу? – ядовито сказала Аня, за что словила подзатыльник от своей матери. Не пойму, как я не удрала с кухни, сгорая со стыда после этих Анькиных слов.
– А разве только тебе можно свою красу всем показывать? Я тоже хочу! – тем же тоном ответила я Ане. – Или тебя что-то смущает?
– Да нет, – сдувшись, сказала Аня.
– Ну, и хорошо! – сказала я. – Тогда давайте обедать!
Мы сели за стол. Честно говоря, хотя я и вела себя смело, внутри мне ещё было неловко сидеть голой на людях, даже среди своих. Неловко – и всё тут!

7
Прошла почти неделя нашего с мамой пребывания у тёти Васи и её семьи. Мы с мамой там уже одомашнились, проводя почти целые дни без одежды… Впрочем, что касается меня, то бывали моменты, когда мне немного это надоедало, и я могла влезть, например, в майку и шорты или в купальник.
С Аней у нас по-прежнему не было ни какого контакта. Больше того, её, по-моему, бесило то, что я тоже могла ходить полностью раздетой, и она всячески пыталась издеваться надо мной. Например: «И когда наша голенькая принцесса обратно в монашку превратится?». Я, не будь дурой, да и ляпни: «Когда черепахи летать научатся». Это ещё самая безобидная наша перепалка! А бывало такое, что вспомнить обидно... Впрочем, я это вспомню, но попозже. Зато с Леной мы и вовсе стали не разлей вода! Мы и гулять вместе ходили, и в магазин, и рисовали, и загорали на балконе вместе… Да чего мы ни делали! Помню, гуляя в первый раз со мной, Лена показывала мне город во всей его красе. Я, пожалуй, опущу магазины, банки и прочие канторы, но, например, даже на ярко раскрашенные дома и лавочки хотелось смотреть, как на картины. А на лавочку было даже немного жалко садиться попой! Я уж не говорю о том, сколько я видела самых разных цветов по городу и в клумбах, и в подвесных горшках на столбах, которые при воспоминании переливаются у меня, как цветные стёкла в калейдоскопе. А сколько интересны скульптур я видела: глянь сюда – увидишь гуляющую пару, парня с девушкой, которые улыбаются друг другу, глянь туда – увидишь собаку, ждущую хозяина... Вспомнила собаку – и тут же вспомнилось, как я обревелась, посмотрев с мамой фильм «Хатико»: жалко пса, который умер, не дождавшись своего тоже умершего хозяина. Но не будем о грустном!
Лучше же всего мне запомнились парк победы, где мы с Ленкой гоняли на роликах, и где было много разных каруселей, на которых с радостным визгом катались ребятня и взрослые, гулявшие тогда там; а ещё набережная, где тоже гуляло много разного народа. Почему-то мне там запомнились ослепительно белый заборчик (не знаю, как он правильно называется!), где верхней и нижней его частями были фигурки, изображающие древнегреческих силачей, и картины, выставленные художниками. Особенно мне понравился портрет маленькой, рыжей девочки, играющей в мячик.
Не смейтесь, и не подумайте про меня чего-то не того, но я тогда поймала себя на мысли, что люблю её. И вот во время одной из прогулок, куда Лена позвала меня, благо, погода была посвежее.
– Да и я тебя люблю! – легко ответила она.
– Только пойми меня правильно, – говорю я. – Я люблю тебя, как подругу или сестру, с которой можно весело поболтать, посмеяться и так далее.
– А к чему ты это? – спросила Лена.
– Да чтобы ты не подумала, что я ненормальная, и пристаю к девчонкам, – ответила я.
– О, боже! – сказала Лена, смеясь. – За это будь спокойна! Я всё пойму, как надо.
Мне полегчало, будто с меня сняли какую-то серьёзную вину.
– Поверишь, я всегда хотела иметь сестру, что6ы веселее было, – призналась я.
– А у тебя что, нет сестёр вообще? – спросила Лена.
– Ни родных, ни двоюродных, – ответила я. – Мы с мамой живём одни. А почему это так – я не знаю.
– Ясно, – сказала Лена с грустной улыбкой.
– Глянь, Лена, там, кажется, цирк приезжает! – сказала я, увидев афишу. – Посмотрим, когда?
– Давай! – ответила Лена.
Афиша действительно была цирковая. Представление должно было пройти три дня: в субботу, в воскресенье и в понедельник. Кстати, тот день, когда мы с Леной гуляли, была именно суббота! И вот я, ввернувшись домой, стала просить маму сводить меня туда, так как обожаю цирк с детства! И мама на мою радость согласилась!
– После обеда я съезжу за билетами, – сказала мама.
– Только, пожалуйста, возьми на завтра, потому что я сегодня слегка устала, – сказала я.
– Хорошо! – сказала мама. Тётя Вася и Ленка тоже решили пойти с нами. Дядя Коля в ту субботу сутра уехал на дачу, где и остался ночевать, потому что вечером он собирался на рыбалку с соседом. Аня пойти с нами отказалась, позволив при этом сказать следующее:
– Спасибо, но я лучше с подружками потусуюсь где-нибудь. Слава богу, я из цирка давно выросла, не то, что некоторые личности!
– Ты это обо мне? – спросила я враждебно-спокойно.
– А о ком ещё, заинька? – также по-хамски сказала Аня. – Ты бы ещё в кукольный театр на сказку пошла, или в кино на мультик!
– А и пойду, если будет или хорошая сказка, или интересный мультик! – взъерепенилась я.
– Дура! – сказала Аня.
– От дуры слышу! – ответила я. Анька попыталась накинуться на меня с дракой, но мама быстро это пресекла:
– Девочки, брэк! Одна идёт в свою комнату, другая в свою, и не высовываетесь до тех пор, пока мы не приедем!
Я, затаив злость на Аню, так и сделала, Аня же предпочла пойти к бабушке и отсидеться там.

8
Представление было супер! Пожалуй, можно больше ничего не писать, потому что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Мне больше всего понравились хор собак, певших «Собачий вальс» под синтезатор, на котором играла их дрессировщица (так забавно было, что я хохотала во всё горло!). А ещё мне понравился клоунский номер «На рыбалке». Там отец с сыном пришли на рыбалку: у папы клевало часто и попадалась крупная рыба, а у сына клевало редко и попадалась только мелочь. Так этот жулик свой улов выпустил, ау отца половину его улова стянул и мигом закрыл своё ведро. А дома хвастался матери якобы своим уловом. Думаю, не надо описывать лицо папы, когда он понял, откуда рыбёшка.
Лене, маме и тёте Васе понравилась акробатика. И, верно, там было посмотреть: особенно круто выступали наездники на конях, проделывая головокружительные трюки.
Из цирка мы вышли, как варёные черепахи, так как там было очень жарко (на улице было не легче!), и первое, что мы сделали, вымылись от души и гуляли все по дому голышом, делая свои дела.

9
Пошла вторая неделя, как мы с мамой гостили у тёти Васи и её семьи. Я опущу какие-то будничные моменты и опишу что-то более яркое, хотя местами и не очень весёлое. Например, в понедельник мы всей нашей женской компанией (даже Аня с нами увязалась с чего-то!) совершили вылазку в Парк Победы. Там, как всегда, было шумно и весело, полно ребятни с родителями или с бабушками и дедушками. Кто-то из детей катался на пони, кто-то бесился на батуте в виде мишки из мультика про Машу и медведя, кто-то со взрослыми летал на каруселях. Мне тоже захотелось прокатиться разок на карусели, о чём я, правда, как-то робко сказала маме.
– А почему нет? Давай! – сказала мама.
– Мама, а можно мне с Леной пойти? – спросила я.
– Я не против, только Лена пойдёт? – спросила мама. Лена согласилась. Получив деньги на билеты, мы пошли. Правда, я никак не ожидала, что потом у меня закружится голова, и я едва не свалюсь с ног. Хорошо, Ленка подхватила меня и дотащила до скамейки, где сидели наши мамы.
– Что случилось? – спросила мама.
– Вике плохо, – сказала Лена.
– Давай её сюда! – сказала мама и посадила меня с собой.
– Мама, пакет! – из последних сил говорю я, так как меня вот-вот вырвет. Слава богу, рядом был биотуалет, куда мама меня увела, и там я всё сделала. Мне немного полегчало, и мы вернулись на скамейку.
– Соня, на-ка, оботри Вику влажной салфеткой! – сказала тётя Вася маме, подавая ей салфетку, пропитанную мягко пахнущим лосьоном. Мама обтёрла меня – и я чуть-чуть ожила, хотя голова ещё кружилась.
– А вот и я! – объявила Аня. Я забыла сказать, что в самом начале прогулки она, увидев кого-то из подруг, смоталась на время от нас. – А что этой нашей принцессой сделалось? Вся зелёная сидит.
– На карусели немного покаталась, – ответила я.
– Милая моя! Да тебе только на пони можно кататься! – съязвила Аня – и тут же отхватила от своей матери пощечину.
– Прекрати сейчас же! – строго велела тётя Вася. – Человеку плохо, а ты издеваешься над ним вместо сочувствия.
– Сама, дура, виновата! – сказала Аня. – Не зная броду, не суйся в воду!
– Аня, перестань обижать Вику! – сказала мама. – Она не думала, что ей плохо станет.
– Тётя Соня, а зачем Вике думать? – сказала Аня маме. – У неё для этого мама есть, которая и попку ей подотрёт, и личико умоет, и с ложечки покормит…
– Хватит!!! – кричу я, взбесившись, и резко встаю, чтобы врезать хамке со второй стороны.
– Вика, успокойся и сядь! – спокойно, хотя и твёрдо сказала мама. Я машинально послушалась и села, хотя бешенство ещё клокотало во мне и врезать Аньке хотелось. Мама же встала и обратилась к Ане: – Девочка моя! А ты не много ли на себя берёшь? Я хочу, чтобы ты извинилась передо мной и викой.
– Да пошли вы! – ответила Аня.
– Я тебе пойду! – рассердилась тётя Вася, хватая Аню за руку, видимо, чтобы или не отпустить без извинений, или дать ещё одну оплеуху вместо меня.
– Вася, отпусти её ради бога! – взмолилась мама, чувствуя, что будет что-то страшное. Тётя Вася отпустила Аню – та тут же свалила. Зато, когда вечером Аня пришла домой, тётя Вася её «отутюжила» ремнем от души.

10
Было ли мне жаль Аню за то, что её выпороли? Конечно! Более того, я на следующий день даже хотела зайти к ней, пожалеть, приласкать её, но была ей послана куда подальше. Однако не меньше меня удивила реакция Лены на это всё: у неё, как я увидела, душа за Аню не болела вообще. Вот наш разговор:
– Ты чего у Аньки делала? – спросила Лена.
– Зашла её немного пожалеть: ведь ей влетело нехило, – говорю я.
– Да так ей и надо, дуре! – ответила Лена. Я бала в шоке.
– Но ведь она твоя сестра! – говорю я Лене.
– И что мне её, в задницу целовать? – сказала Лена.
– Ты её вообще не любишь? – спросила я, всё яснее видя совсем другого человека.
– Да Анька меня всегда бесила тем, что с ней надо было и играть, и читать, и уроки делать... И всё это делала я! – сказала Лена. – Надо же было родителям родить её на мою шею!
– Ты чудовище! – сказала я в ужасе. – Да будь у меня сестра, я бы её и любила, и жалела, и целовала, какой бы дурой она ни была! Ты мне больше не подруга!
– Да и пожалуйста! – сказала Лена и ушла к себе. Я же пошла в свою комнату, где просто плюхнулась на диван и лежала, не в силах даже заплакать, потому что все силы забрал мой спор с Леной.
Некоторое время спустя вошла Аня: она была жалкая, одетая зелёные шорты и жёлтую майку.
– Вика, можно к тебе? – виновато спросила она.
– Заходи! – спокойно говорю я.
– Вика, прости меня, пожалуйста! – сказала она, плача.
– Иди ко мне! – сказала я, тотчас же обняв и поцеловав Аню в обе щеки. – Успокойся, моя милая! Я уже не злюсь. Честное слово, не злюсь. Давай, мой зайка, переставай плакать!
Я гладила Аню по спине, говорила все те нежные слова, которые мне говорила мама, лаская меня… И Аня понемногу успокоилась.
– Ты точно на меня не злишься? – спросила Аня.
– Да конечно! – сказала я.
– Тогда дай, и я тебя тоже поцелую! – сказала Аня. Вот так мы и помирились. – Слушай, Вика, давай на «Соньке» погоняем! – «Сонька» – это и есть та самая игровая приставка Сони-плейстейшен. Я сама дома люблю в неё поиграть.
– А давай! – ответила я. – Только я, с твоего разрешения, разденусь.
Да вроде сегодня не очень жарко, – заметила Аня.
– Я просто хочу побыть немного голышом! – сказала я.
– Пожалуйста! – спокойно ответила Аня и стала подключать приставку. Сняв шорты с трусами и топик, я села рядом с Аней и мы, как малые дети, принялись играть с таким азартом и весельем, что не заметили прихода наших мам, приехавших из магазина.
Вы, наверно, спросите: «с Аней ты помирилась, а с Леной?». Скажу сразу: и с Леной мы всё-таки помиримся, но только на второй день после той ссоры. Почему? Я думаю, это Лене надо было, чтобы подумать над нашим с ней разговором и сделать правильные выводы. Я же была готова помириться хоть в тот же день, потому что терпеть не могу долгих ссор. Даже с мамой мы иногда из-за какой-то ерунды поцапаемся, а пять-десять минут спустя вновь обнимаемся и целуемся, потому что мы любим друг друга очень сильно. Как мы жили и общались весь день до примирения? Внешне всё было, как всегда: на людях мы с Леной вели себя, как подруги, общались… Хотя мне было трудно это делать. Зато, как я сказала, на второй день, когда я, сидя на диване с Аней, мамой и тётей Васей, смотрела какую-то комедию, Лена подошла ко мне и пригласила на кухню для разговора. Там она мне сказала, что я была тогда права, что сестру надо любить, какой она бы ни была, а, главное, она попросила прощение и предложила мне снова стать подругами. И я согласилась! Мы поцеловались и пошли вместе смотреть кино.
11
С того дня, как мы помирились с Аней, мы чаще стали и играть вместе, и она меня в комнату приглашала… Кстати, Лена меня не обманула: у Ани действительно всё, как у неё, только в другом порядке. Если можно, я не буду описывать Анину спальню, потому что очень уж лень. Зато я не могу не вспомнить, какого красивого дельфина, вложенного из бисера во весь картон размером с альбомный лист, она мне подарила. Этот дельфин теперь висит в моей комнате, приколотый иголками! А ещё мне запомнился тюльпан (правда, почему-то сиреневый! Но, видимо, каких тюльпанов не придумаешь, если очень захочется). Знаете, видя и это, и многое другое, я подумала не без легкой зависти: «Эх, и терпение у человека, чтобы это всё сделать!». Помнится мне и такой момент: однажды Аня позвала меня погулять, а Лена должна была прибрать квартиру. Наши мамы в тот момент уехали к косметологу и в парикмахерскую. Я тогда Ане и говорю, оценив всё это дело:
– Слушай, Аня, давай Ленке поможем прибрать квартиру, а потом втроём пойдём гулять! А то как-то нехорошо получается: мы будем шариться чёрти где, а Ленка, как золушка, будет одна дома валандаться. А втроём хотя бы и гулять будет веселее!
Аня быстро согласилась, Лена тоже не особо брыкалась, услышав наше предложение. Раздевшись, как обычно, до всего, мы взялись за дело: Лена помыла везде полы и окна, а мы, то есть, я и Аня, протёрли везде пыль и пропылесосили. Покончив с уборкой и слегка ополоснувшись, мы пошли гулять. Дорогой мы повстречали наших мам, ехавших домой. Обе они выглядели свежо, а мама ещё сделала стрижку-каре, которую я видела на какой-то из её фотографий, и стала такой хорошенькой! Увидев нас, тётя Вася нам посигналила – и мы остановились.
– Гулять пошли? – спросила она.
– Да! – говорит Лена. – Благо, мы дома порядок навели, и пошли чуток проветриться.
– Вы что, втроём квартиру убирали? – спросила тётя Вася.
– Ну, да! – отвечаю я. – Я Аньке предложила помочь Ленке, Ленка тоже не отказалась от помощи, ну и мы вместе всё сделали.
– Да вы мои хорошие! – сказала тётя Вася и поцеловала каждую из нас. Мама тоже и похвалила меня, и поцеловала. – Далеко пойдёте?
– Не знаю, наверно, просто походим по городу, – сказала Аня.
– Но вы сильно не загуливайтесь! – сказала тётя Вася Ане. – Я к вечеру буду печь твой любимый пирог с карамельками.
Услышав это, Анька кинулась своей матери на шею и впечатала ей в губы поцелуй. Признаться, я тоже невольно улыбнулась, так как я сама сластёна неисправимая. Мы обещали не задерживаться, и пошли гулять.

12
Наконец-то наступили ещё одни выходные у тёти Васи и её семьи! По-хорошему, эту главу моих записок надо разделить ещё на две-три части, так как там много, чего было, и чтобы это всё не превратить в какую-то непонятную кашу. Помню, ещё в пятницу тётя Вася предложила вылазку на дачу, где можно было и проветриться, и в баню сходить, и позагорать, и поплавать в пруду… Все были «за»! И вот в субботу утром, прихватив с собой, видимо, заранее купленный шашлык (как без него!), мы тронулись в путь. Всё бы хорошо, но эта загородная дорога, похожая на серпантин из-за множества поворотов, меня так умотала, что начала слегка кружиться голова. Я ехала в полулежачем положении, закрыв глаза. Хорошо, мама взяла с собой в машину питьё, и я время от времени попивала, а потом возвращалась в исходное положение. Наконец асфальт кончился, пошла щебёнка – и начался бодрящий массаж на оба наших мозга.
Вот мы и приехали! Не знаю, стоит ли упоминать, что едва попав в домик, мы тут же разделись и гуляли по всей даче голышом? Помню, я тогда настолько одомашнилась, что едва ли не самая первая всё с себя сняла и пошла на улицу... И лишь там у меня ёкнуло: «А соседи?». Однако Лена меня успокоила, сказав, что соседи к этим штукам давно привыкли, и даже шутливо говорят при встрече: «Привет дикарям!». И я успокоилась.
Дача находилась на улице Сиреневой и имела номер 28 (прямо, как у нас, только наша дача на Вишнёвой!). С самой дачей вообще интересная штука получается (я такого ещё не видела!): дача вроде бы одна, но у неё, как бы две части. Начну с того, что и там, и там были домики: на первой части домик мне почему-то напоминал больше двухэтажный ящик с его, похожей на съехавшую на бок, крышей. Однако, несмотря на это, там было неплохо: на первом и на втором этажах было по комнате. Причём, если на втором этаже, как мне сказала Аня, их с Леной спальня (с кроватями, со шкафом, со всеми делами), то комната на первом была не только спальней для родителей, где они ночевали, но и столовой и гостиной. Там и обедали, сидя на табуретах за небольшим квадратным столом, который стоял у окна, и просто отдыхали, сидя на диване, который стоял напротив окна, и был покрытый довольно красивым мозаичным покрывалом, смотря телевизор, висевший над диваном. Я ещё помню, напротив входа в комнату было два узких стеллажа с книгами.
Домик на второй части был для гостей. И на первом, и на втором этажах комнаты были пригодны для ночлега: и там, и там стояли диваны (а на верху их было даже два!), накрытые какими-то серыми чехлами, видимо, чтобы не запачкались. Когда их сняли, я увидела на тех диванах красивые покрывала: одно из них, которое было застелено на диване внизу, было просто голубого цвета с жёлтой бахромой и мягкое, словно плюшевое; на дух других был африканский пейзаж с пальмами. Да и сами комнаты были оклеены не обычными квартирными обоями, а с пейзажами: например, в гостиной, мы с мамой и ночевали, был целый берёзовый лес! А комнате наверху стояли настоящие джунгли. В общем, хозяева подошли к ремонту с выдумкой! В гостиной гостевого домика тоже были стол, который раскладывался, стулья, даже телевизор, который нам все те выходные так и понадобился, а в коридоре тоже находилась библиотека. Теперь о даче: на хозяйской половине было все, что положено – от картошки до кабачков; там теплицы, парники, грядки… В общем, ничего интересного. Зато на гостевой её части, как сказала мама, находилась оранжерея, где было полно разноцветных цветов, которые менялись, как стёкла в калейдоскопе, и глаза разбегались, глядя на них. Что ещё я помню? Небольшую баньку за домиком, получается, на заднем дворе, пруд, где мы после бани купались, довольно просторную площадку, где можно было и в мяч поиграть, и позагорать, и просто посидеть поболтать.
Помню, гуляя с девочками, я Ленку спросила, мол, как они с таким хозяйством управляются, и зачем им две дачи?
– Всё хозяйство у нас там, на нашей половине, – отвечает Лена, – а здесь у нас место для гостей и релакса. А зачем? Да мама давно хотела у нас сделать такое место, где бы можно было просто отдохнуть на воздухе. А тут сосед уезжал – ну и дачу продал родителям. Вот с тех мы её и пользуем, как место для игр и отдыха, и сложнее цветов здесь ничего не сажаем. Если честно, нас на этой даче интересовали больше пруд и баня.
– Ждёшь кого-то? – спросила я Лену, видя, как она посмотрела время.
– Да, сейчас должны подъехать наши хорошие знакомые, можно сказать, родственники. – раздаётся сигнал машины. – Вот и они!
Мы с девочками побежали встречать гостей.
***
В ворота гостевой дачи въехала такая же «Рено-Логан», как у нас с мамой, только белого цвета. Из неё выбралась семья из четырёх человек: высокий, темноволосый мужчина лет сорока и с красивой модельной стрижкой, его жена, женщина примерно этих же лет, блондинка с собранными в хвост волосами, милым личиком и большими серыми глазами, а также их дочки, полные копии своих родителей: старшая в папеньку высокая и темноволосая, младшая, явно моя ровесница, в маменьку, светленькая и миленькая, плюс такие же серые глаза. Одеты они все были в шорты и в майки.
– Привет, Семёновы! – сказала Лена той семье.
– Привет, Самсоновы, привет! – сказал мужчина. – А где папка с мамкой?
– А вон они идут! – отвечает Лена. И верно, к нам шли тётя Вася, дядя Коля и мама. Обе семьи обменялись поцелуями и рукопожатиями при встрече, после чего тётя Вася стала знакомить Семёновых с нами.
– Знакомьтесь, это моя школьная подруга София Никитина и её дочь Виктория. –
говорит уже нам. – Девочки, познакомьтесь! Семья Семёновых: Георгий, Наталья и их дочери – Полина и Вера. – зазвонил телефон, висевший у тёти Васи на шее. – Простите, я ненадолго.
Она отбежала, а мы дальше знакомились сами и тут же перешли на «ты». Помню, девочки мне тогда понравились: живые, весёлые, болтливые… Особенно Вера: именно от неё я узнала и об их знакомстве с семьёй тети Васи, и о них самих, и о многом, чём ещё, о чём ниже.
– Я вижу, вы уже подготовились к пикнику! – сказала Наталья, заметив наши обнажённые тела. – Сейчас и мы разденемся!
– Наташа, пойдёмте все на второй этаж! – сказала Лена, показывая на гостевой домик. – А то на первом тётя Соня с Викой устроились.
– Мы можем подобраться немного! – сказала мама.
– Соня, не беспокойся! – ответила Наталья. – И потом у нас одежонка такая, которую можно в пакет убрать безбоязненно.
– Да и нашу можно так же убрать! – сказала мама. – Мы её просто развесили, чтобы слегка проветрить.
– Ну, хорошо! – сдалась Наталья, и мы пошли в домик. По пути я спросила Лену – не ждём ли мы ещё кого-то?
– По-хорошему, ещё Клочковы должны приехать, – сказала она. – Там всё так же, как у Семёновых, только там два сына – Филипп и Артём.
– Блин! Ты бы хоть сказала, что ещё и мальчишки будут: я б тогда купальник не снимала, – сказала я Лене на ухо.
– Ты что, боишься, что они тебя будут или рассматривать, или попробуют тебя потрогать? – спросила также на ухо меня Лена. Я кивнула головой. – Викуля, поверь мне, эти ребята на дикий пляж ходят с родителями столько же, сколько мы все, и на голых они насмотрелись под завязку; во-вторых, они оба с нормальной психикой и умеют себя прилично вести. По крайней мере, сколько мы вместе вот так отдыхаем, ни тот, ни другой каких-то некрасивых вещей себе не позволяли. Так что тебе бояться нечего. Да и потом здесь полно взрослых, которые, если что, уши враз надерут… Во всяком случаи, мои родители это сделают точно.
– Моя тоже не побоится! – заметила я. Едва я это сказала, подошла тётя Вася и сказала, что Клочковы не приедут, потому что Тёма заболел. Понимаю, плохо и грустно, когда твой близкий друг болеет; однако тогда у меня от этой новости немного отлегло, иначе я вопреки словам Лены не осмелилась бы ходить голышом при ребятах и влезла бы в купальник. Вот все разделись, и мы снова вышли на улицу. Помню два момента: первый – я тогда чуть не свалилась с лестницы, идя наверх (а она была винтовой, и потому я предложила маме ночевать внизу!): мы с девочками ушли туда, чтобы не мешаться под ногами взрослых, и, кстати, тогда-то я и увидела спальню для гостей. А второй момент – мне понравились красивые, гимнастические фигуры у всей семьи Семёновых. Веера в процессе нашего общения мне рассказала, что они всей семьёй занимаются спортом во всех его видах – от простой гимнастики дома до подвижных игр на воздухе и купания, а зимой – посещение бассейна.
– Тётя Наташа, может, вам чем-то с обедом или на даче помочь нужно? – спросила я, чем умилила и саму тётю Наташу, и всех других.
– Да ты моя милая! – воскликнула она с доброй улыбкой. – Спасибо, мы сами справимся. Идите, отдыхайте!
Взрослые ушли на хозяйскую половину, а мы с девчонками остались на гостевой. Переговорив между собой, мы решили, что будет не правильно, если старшие будут дело делать, а мы валять дурака. И первая меня поддержала Поля! Решив соединить приятное с полезным, мы полили и пропололи цветы и грядки. А заодно и позагорали от души! Не могу здесь не вспомнить ещё один момент: во время этой работы мы пересеклись с Леной, и она меня попросила, чтобы я тётю Наташу звала просто по имени и на «ты»: мол, это не так сильно подчёркивает её возраст, да и вообще делает общение более свободным, дружеским.
– Поверишь, я так даже своих тёток по папе зову, и они на это нормально смотрят! – прибавила Лена. Я, конечно, отчасти так и сделала: перешла на «ты», но от слова «тётя» я отделаться не рискнула. Что поделать: я привыкла к своим тёткам по маме обращаться по старинке. Родители, особенно тётя Вася, за нашу помощь сказали нам только «спасибо». А потом был обед на той самой площадке для игр (мужчины там стол поставили!), посиделки с песнями и анекдотами, были танцы, игры, разговоры, баня, купание… И всё это до самого вечера! Помню, я тогда так наскакалась, что валилась с ног. Но я не жалею, потому что мне во время этого всего было так хорошо и весело, точно я была в кругу моей семьи. Около девяти часов я пошла спать, и что было без меня – я не знаю.

13
Утро. Я уже не спала – и потому тихонько выползла из постели на волю. Тем более, что, извините, мне тогда ещё приспичило в туалет. Сделав свои дела, я решила не возвращаться в постель, а взять розовое полотенце и пойти загорать на задний дворик, пока не так было жарко. Вот лежу я на полотенце «репкой» к солнышку, думая свои мысли, как вдруг слышу над собой весёлый и звонкий голос Веры.
– Привет!
– Привет! – сказала я ей. Я заметила, что Вера тоже пришла голенькой и с красным полотенцем, где нарисован Микки Маус. – Что, тоже не спится? Ну, ложись рядом – будем вместе загорать!
– Спасибо! – сказала она. – Да, я всю жизнь встаю рано. Это Польку из постели не вытянешь, особенно, когда надо в школу. Если выпадает возможность поспать утром – она будет это делать до посинения.
– Своего? – ехидно спросила я.
– Скорее, всей семьи, – также ехидно ответила Вера. – Поскольку, когда она спит, мы не можем ни пропылесосить, ни каким-то ещё шумным делом заниматься: к примеру, я люблю просто побеситься под весёлую музыку, а мама поиграть на пианино… Вот мы и ждём, когда Её Высочество выспится.
– Ясно, – с улыбкой ответила я. – И как вы решаете эту проблему?
– Если говорить про уборку, то пылесосит Поля, как встанет, – сказала Вера. – А насчёт всего другого, то мы стараемся найти чему-то какую-то замену, пока сестрёнка спит.
– Например? – спросила я.
– Я, например, рисую, – начала Вера. – Хочу в будущем быть дизайнером квартир.
– Ты рисуешь?! – воскликнула я. – А можно посмотреть твои рисунки?
– Конечно! – ответила Вера. – Вот наши только встанут, чтобы я могла телефон достать.
– А я хочу врачом быть, – сказала я. – Причём врачом-педиатром.
– А почему именно им?
–Просто самой редко везло на хорошего педиатра: только привыкнешь к одному хорошему врачу, как Ольга Андреевна (добрейшая женщина!), а она вдруг уволилась, и на её месте появился врач, которому, я думаю, ты до фонаря: пришёл, посмотрел тебя, послушал, таблетки выписал и ушёл. И ни улыбки от него, ни доброго слова, – отвечаю я. Вера согласно кивнула. – А как вы с семьёй тёти Васи познакомились?
– В прошлом году на пляже, – сказала Вера. – Мы с Клочковыми играли в волейбол, и вот к нам подошли тётя Вася с дядей Колей, попросились поиграть. Мы согласились. Так и подружились. Тогда, правда, тётя Вася с дядей Колей были одни, а в другой раз они привезли и Лену с Аней, с которыми мы также спелись. Давай переляжем на спину!
– Давай! – согласилась я, и мы перевернулись. – А где этот пляж?
Вера не успела ответить, когда мы услышали голоса наших мам: «Я говорю тебе, что они на заднем дворе щебечут! – сказала тётя Наташа маме». Едва они появились, как мы поднялись с полотенец.
– Доброе утро, девчонки! – сказала мама, и, подойдя ко мне, тотчас поцеловала мою щёку. Я ей ответила тем же. – А вы что, как пионерки, вскочили? Валялись бы на здоровье!
– Просто мы слышим, что вы нас ищите. Потеряла? – спросила я маму.
– Да просто проснулась, глядь – а тебя нет, – сказала мама. – Я не то, чтобы запаниковала, понимала, что ты дальше дачи не уйдёшь, но всё же побеспокоилась. Хорошо, тётя Наташа подсказала, где вы можете быть. И вот, взяв полотенца, мы пошли сюда. – Я вкратце пересказала маме всё то, о чём писала выше. – Ясно. Да вы ложитесь, наконец!
Мы легли. Мамы, расстелив свои полотенца, легли с нами.
– А о чём был разговор, если не секрет? – спросила тётя Наташа.
– Да Вика спросила меня, где у нас находится пляж, – ответила Вера.
– Это надо вообще в другой конец из города ехать, – сказала тётя Наташа. – Да и что там? Грубо говоря, вода и песок – вот и всё! Поэтому он и называется «дикий пляж». А что вам здесь не так?
– Да я так спросила, – ответила я. – Но из твоих слов я поняла, что пока мы туда доедем, мне никакой пляж не будет нужен, потому что я буду в кисельном состоянии из-за долгой дороги.
– В кисельном? – смеясь, спросила Вера. – Интересное состояние!
– Я вчера в нём была из-за этих поворотов, когда сюда ехала, – сказала ей я.
– Ясно, – сказала Вера.
– Если захочешь – я тебя дома свожу на такой пляж, – сказала мама. На том мы и договорились. Вскоре к нам подползли тётя Вася и Лена. Они поздоровались с нами, после чего тётя Вася спросила – не вернулись ли мужики? Они просто ночью уехали на озеро порыбачить.
– Да пока никого, – ответила мама. – Может, пойдем, искупаемся?
Едва прозвучало это мамино предложение, как вдали прорычал автомобильный мотор.
– Вот и наши рыбаки! – сказала тётя Вася. – Девочки, вы пока купайтесь, а мы с Наташей мужей встретим, а после к вам присоединимся.
Они пошли встречать дядю Колю с дядей Гошей, мы же пошли купаться. После, когда женщины вернулись к нам, тётя Наташа сообщила нам, что мужики довольно крупных окушков натягали, и дядя Гоша сейчас пожарит на решётке над мангалом. Друзья мои, если вы не пробовали рыбу, жареную на огне, вы много потеряли: это такая вкуснятина! Да ещё с запахом дымка… До сих пор слюной захлёбываюсь, вспоминая тех окуней.
Надо ли писать о том, что мы почти весь день все благополучно валяли дурака? Причём, вместе, купаясь и играя в волейбол, так врозь, когда у взрослых свои разговоры, у старших сестёр свои, у нас свои. Помню, Вера тогда мне и свои рисунки показала, среди которых мне больше понравилась большая ваза с красными тюльпанами, и в друзья добавила. Но как бы ни было нам хорошо и весело, а пришла пора разъезжаться по домам, так как и Семёновым-старшим на другой день на работу, и мы с мамой тогда же уезжали. На прощание мы обменялись приглашениями друг друга в гости и обещаниями приехать. Хорошие ведь люди!

14
Вернувшись тем же вечером с дачи, мы с мамой стали поковать вещи. В общем-то, и поковать надо было не особо много, можно было бы и утром всё сложить, но мама попросила это сделать с вечера, чтобы утром не тратить лишнее время и выехать, пока не сильно жарко. Я свой рюкзак собрала быстро, оставив себе лишь шорты и майку, в которых собиралась ехать… И вдруг я села и горько заплакала. Да, я полюбила всех этих людей, даже Аньку-вредину, привязалась к ним, как к родным, и мне бы хотелось с ними побыть ещё хотя бы недельку.
– Викуля, ты что плачешь? – спросила мама, сев рядом и обняв меня. – Что такое? Уезжать не хочешь?
– Да, – отвечаю я в слезах.
– Ты мой зайка! – ласково сказала мама. – Обещаю тебе, что мы ещё не раз сюда приедем! А, может, Самсоновы и к нам зимой пожалуют на новый год. Так что давай, успокаивайся и не грусти! Всё будет хорошо.
Мама ласково гладила меня, целовала ещё мокрое от слёз моё лицо и я мало-помалу успокоилась. И тут я ей выдала совершенно неожиданную штуку:
– Знаешь, мама, я бы очень хотела, чтобы у меня была сестрёнка, которую я бы любила, и с которой бы играла.
Не скажу, что мама обалдела, однако некоторое изумление от моего откровения у неё всё-таки было.
– Идея, в общем, мне нравится! – ответила мама, чуть обдумав мои слова. – Надо подумать, как её лучше притворить. Обещаю вернуться к ней дома. А пока пойдём ужинать!
Мы поцеловались и пошли на кухню. Вернулась ли мама к вопросу о сестрёнке? Об этом я расскажу в следующей истории.
Ужин прошёл, как обычно, весело благодаря дяде Коле-балаболу, чьи байки, а то и просто весёлые истории из жизни не кончались никогда, как вода в волшебной бочке. Мне хотелось не столько есть, сколько нахохотаться напоследок от души! Что я и делала, скоренько поев, и мама мне не учиняла за это выволочку, так как сама человек весёлый. Потеряв, наконец, силы, я уползла спать, и что было без меня – увы, не знаю.
Раннее утро. Погода, как сейчас помню, была пасмурной и даже дождливой, точно небо тоже грустило, что мы уезжаем. Хотя плюс в такой погоде всё же был: мы с мамой не подыхали от жары в пути. Правда, гулять приходилось только тогда, когда дождь хотя бы ненадолго затихал. Прошу меня простить, но попа у меня к такому счастливому моменту была похожа на лепёшку. Я, если можно, опущу наши грустные прощания с тётей Васей и её семейством. Скажу лишь, что они обещали на новый год к нам пожаловать.
– Будем очень рады! – сказала мама, и мы уехали.
Ехали мы молча. Я всё-таки немного грустила наедине с собой, глядя в мокрое окно. Мама видела это, но не лезла ко мне с утешениями, решив дать мне слегка погоревать, за что ей спасибо. В какой-то момент у меня спиликал телефон: я глянула – а там было сообщение от Веры, чему я очень обрадовалась. Вот лишь маленький фрагмент нашей переписки:
Вера. Привет, Вика!
Я. Привет!
Вера. Что делаешь?
Я. Домой еду.
Вера. Уже? У, как жаль.
Я. Мне тоже жаль.
Вера. Счастливого пути!
Я. Спасибо.
Дальше пошли наши девчачьи дела, которые никому не интересны. Как я теперь отношусь к тому, чтобы побыть какое-то время голышом? В общем, спокойно: я и дома, когда есть желание, могу так ходить, ничего не стесняясь, и на даче, и на пляже... И всё же я не отделалась до конца от ощущения, что на меня могут смотреть с какой-либо целью: или отчитать меня, или того хуже... Дураков везде хватает.
24-го ноября 2021г.

В. Набокову.

От автора.
Не буду отрицать, что мой роман «Сонечка» написан по следам романа Владимира Набокова «Лолита». Да только я, как автор, ставил перед собой совсем другую цель: мне хотелось показать мою героиню не глупой малолетней шлюхой, какой, по-моему, является Лолита, а наоборот, вполне нормальной, умной и хорошей девочкой, которая погибла, не выдержав регулярного насилия со стороны любовника своей матери. Эта книга – далеко не примитивный, порнографический роман; и дело тут не только в детективном сюжете, а ещё и в вопросе: кому мы верим больше всего и кому стоило бы поверить?
Думаю, я ни для кого не открою Америки, сказав, что иногда человек верит тем, кто подло ему лжёт, и напротив, не верит тем, кто на деле чисты перед ним. Собственно говоря, именно эта тема является ядром данной книги. Да, я хотел написать книгу не просто о проблеме педофилии, а вот именно о том, что девочка попала в беду, осталась с ней один на один, так как мать ей не поверила, а рассказать кому-либо ещё (скажем, психологу) нельзя: во-первых, стыдно, во-вторых, если рассказать – обязательно вызовут маму, будут расспрашивать, что у них дома делается и так далее… В итоге всё кончится поркой. И тут моя героиня не нашла иного выхода, как покончить с собой.
Наконец, я задумал мой роман не только под впечатлением от «Лолиты» и из желания показать её сюжет в другом ракурсе; мной ещё двигали жалость к детям, которые подвергаются сексуальному насилию, и сильное желание, чтобы те выродки, которые с ними это делают, были жесточайшим образом наказы, вплоть до смерти!
Ваш А. Х.

1
Стоял тёплый майский день, тихонько переходивший в вечер (времени было 4 часа дня!). «Господи, как же хорошо на улице: солнышко стало щедрее одаривать теплом и светом людей и природу, птицы щебечут, деревья тихонько стали одеваться в листья, а люди, наоборот, раздеваться, дождавшись наконец-то тепла… И что бы просто не жить и не радоваться, глядя на это всё?!», – Думал следователь Павел Александрович Иванов, выехавший с опергруппой на очередной труп по адресу улица Гагарина, дом-22.
Труп был обнаружен во дворе дома. К моменту приезда опергруппы на месте происшествия были и неотложка, и участковый, и судмедик. Погибшей оказалась школьница лет 15-ти, высока, стройная, с длинными и светлыми волосами, и милым, почти ангельским личиком, что теперь было обогряно кровью. Девочка погибла в следствии падения с высоты 6-го этажа. Положение тела погибшей была сложено почти что кренделем. Что это? Несчастный случай? Мало ли: девочка могла сидеть на подоконнике у открытого окна, в какой-то момент у неё закружилась голова, или ещё с чего-то плохо стало – и она свалилась вниз. Впрочем, был и вариант, о котором не хотелось даже и думать.
– Привет, ребята! – сказал опергруппе судмедик Андреев, Олег Гаврилович, любовно прозванный коллегами Горынычем. Кто его так прозвал и за что – это осталось тайной, но Андреев вопреки своей мрачной профессии был человек с юмором и не обижался.
– Здорово, Горыныч! – ответил Иванов. – Вот только детских трупов на нашу голову нам не хватало!
– И не говори, Саныч! – отозвался судмедик. – Как думаешь: суицид или несчастный случай?
– Сейчас всё выясним! – ответил Иванов. – Вон, участковый работает.
–Пал Саныч, там участковый Горохов, Сергей Иванович работает, – выдал опер уполномоченный Кирилл Хвостов. – Разрешите подойти к нему и поговорить!
– Что, старый знакомый? – спросил следователь.
– Да, однокашник по школе милиции, – сказал Хвостов.
– Дуй! – сказал Иванов.
Погибшую довольно скоро опознали соседи по подъезду, где она жила со своей семьёй: ей оказалась София Цаплина, школьница. Через недолгое время это подтвердила и мать погибшей девочки, Елена Юрьевна Цаплина, примчавшаяся с работы домой. Она была, как две капли воды, похожа на свою покойную дочь. Подозрения судмедика о самоубийстве, к сожалению, подтвердились. Об этом говорили и последнее СМС-сообщение погибшей, отправленное матери: «Мама, я не могу больше так жить. Прощай!», и записка, найденная в её комнате: «В моей смерти виноват только он». Кто этот он? И что данный негодяй сотворил с юным созданием, что довёл до самоубийства? Да! Вопрос на вопросе. Иванов, сам отец двоих детей, понимал тяжёлое состояние несчастной матери. И всё же он должен был задать вопросы о погибшей – поэтому, дав женщине воды, чтобы она слегка успокоилась, он начал допрос.
– Елена Юрьевна, вы можете говорить? – спросил Иванов.
– Да, конечно, – ответила Цаплина, отпив воды.
– Расскажите о вашей дочери. Какой она была?
Женщина, собравшись с духом, начала:
– Сонечка моя весёлая девочка… Была. Её любили соседи, учителя, одноклассники. Последние нередко бывали у нас. А я и рада была, что к моей девочке ходят в гости друзья и подружки.
– Говорите, все вашу дочь любили… – отозвался Иванов.
– Да. А что? – спросила Цаплина.
– Да малость странно получается, – замечает следователь, – человека все любят, а он вдруг из окна шагает в столь юном возрасте.
– Вы думаете, что я вам лгу? – спросила Цаплина, и глаза её при этом приобрели оттенок лёгкого гнева.
– Боже упаси, Елена Юрьевна! – успокоил её Иванов. – Я просто хочу спросить, может, у погибшей были завистники или иные недоброжелатели?
– А чему завидовать? – не понимала Цаплина.
– Ну, как! – сказал Иванов. – Красивая была, училась, наверно, хорошо…
– Училась хорошо – это верно, – согласилась Цаплина, – даже золотую медаль имеет за участие в соревнованиях по волейболу среди школ. Но Соня никогда не была зазнайкой, напротив, старалась помочь отстающим друзьям.
– Это хорошо! – подметил следователь. – Нынче, наверно, редко, где встретишь таких друзей или подруг.
– Да уж, вы правы, – тяжело вдохнув, сказала Цаплина. – Сонечка умела и дружить, и любить тех, с кем дружит… Точнее, дружила.
– Елена, Юрьевна, а вы с дочерью были близки? – спросил Иванов.
– То есть? – опять не поняла Цаплина.
– Она часто с вами делилась своими переживаниями, проблемами и так далее? – спросил следователь.
– До 14-ти лет Сонечка часто могла подойти ко мне и рассказать всё, что с ней случилось, – отвечала Цаплина. – А потом всё реже. Больше в дневник записывала.
Иванов удивился.
– Почему вы решили, что Соня вела дневник?
– Я просто видела один раз, как она что-то писала в тетрадь, – сказала Цаплина. – Если бы она делала уроки, то на столе были бы учебники. А так была одна тетрадь.
– А вы спрашивали дочь, о чём она писала в дневнике?
– А как же! – ответила Цаплина. – Я спросила Соню об этом, но она сказала, что собирает интересные афоризмы.
– Вы пытались увидеть дневник Сони? – спросил Иванов.
– Да, и не раз, – отвечала Цаплина. – Но, увы, так и не смогла его найти. Очевидно, дочь уносила его в своей сумке.
– У вашей дочери был молодой человек? – спросил Иванов.
– Да, я несколько раз видела его, – сказала Цаплина. – Дима Еликов его зовут, очень хороший и воспитанный мальчик. А почему вы спросили?
– В записке ваша дочь пишет «В моей смерти виноват только он», – замечает следователь. – Как вы думаете, мог ли Дима в какой-то момент сделать вашей дочери что-то нестерпимо-болезненное: предать её или жестоко оскорбить? Вот так, на ровном месте.
– Нет-нет, я так не думаю, – сказала Цаплина. – Знаете, бывало так, что я невольно слышала, как Соня говорила с Димой по телефону или когда он к нам приходил, и это были очень тёплые разговоры. Даже, если допустить, что Соня с Димой из-за чего-то поссорились (возможно, и серьёзно!), то, зная свою дочь, скажу, что Соня из-за этого кончать с собой не станет: она или найдёт силы простить, или просто забудет обидчика.
Следователь качал головой, давая понять хозяйке, что он всё понимает.
– Вы жили вдвоём? – спросил Иванов Цаплину.
– Нет, ещё мой муж, Валерий Гончаров, живёт с нами, – ответила та. – Он сейчас на работе.
– А ваш муж не родной отец Сони? – деликатно спросил Иванов.
– Да, он её отчим, – сказала Цаплина.
– Ясно, – сказал Иванов, качая головой.
– И последний вопрос, – объявил он, желая уже сам отвязаться от убитой горем матери. – А какими были отношения между вашим мужам и дочкой?
– Да нормальными они были, – ответила Цаплина. – Валера Соню очень любил, даже баловал частенько чем-нибудь вкусным. Да и Соня к нему хорошо относилась.
Говоря про отношения дочери с отчимом, Цаплина, выражаясь языком музыкантов, слегка сфальшивила, то есть и голос, и речь вдруг зазвучали уже не так уверенно, как до того. Да и тон, и взгляд женщины были какими-то немного испуганными, точно она боялась, что вот-вот откроется дверь в каком-то из шкафов и оттуда предательски вывалится какой-нибудь скелет, которому надо бы стоять и не высовываться. Иванов это заметил – и потому был вынужден спросить Елену Юрьевну – не ревновала ли дочь мать к её мужу?
– Первое время было так, – отвечала Цаплина. – Мы даже ссорились на этой почве, потому что Соня думала, что я её разлюбила и бросила… но однажды мы с Соней откровенно поговорили обо всём этом и я ей честно сказала, что её никогда не разлюблю, не брошу и не предам, и она, поверив мне, смягчилась.
– Ну, хорошо! – сказал Иванов. – На сём мы закончим. Я только посмотрю комнату вашей дочери.
– Да, разумеется! – сказала Цаплина и проводила следователя в комнату погибшей.
***
Первое, что увидел Иванов, войдя в комнату Софии Цаплиной, был идеальный порядок! Это сразу малость насторожило, так как, исходя и из своего опыта, и из примера своих домашних и знакомых, Павел Александрович знал, что человек, живущий в своей квартире или комнате, то там, то сям оставляет какую-нибудь свою вещь. Проще говоря, метит свою территорию. Однако Елена Юрьевна сказала, что дочь сама всегда прибирала свою комнату так тщательно.
– Моим бы поучиться такой аккуратности! – сказал Иванов, слегка улыбнувшись. Елена Юрьевна тоже вяло улыбнулась. В тоже время следователь заметил, что всё в комнате было устроено так, чтобы хозяйке жилось комфортно; возможно, что и сама погибшая приложила к этому руку. Иванову невольно представилось, с какой любовью несчастная девушка обживала свой уголок, и ему самому стало горько оттого, что хозяйка сюда больше не вернётся никогда. Сама комната была светлой, оклеенная белыми обоями в голубой цветочек. Посреди неё стояли две ширмы, деля помещение на рабочую зону и зону отдыха. Видно, так сделала сама хозяйка. В зоне отдыха стояла кровать с ящиками, куда, возможно, убиралась постель или зимняя верхняя одежда до срока. Над кроватью была приделана длинная узкая полочка, к которой был прицеплен маленький ночник, а рядом лежала книжка; на этой же полке соседствовали маленький музыкальный центр с кассетником и дисководом и две коробки – одна с кассетами, другая с дисками. Рядом с кроватью стояла лесенка для гимнастики, под ней аккуратно лежали свёрнутый трубочкой коврик, две гантели, диск и ролик, а на ней висели прыгалка и резиновый жгут, используемый в качестве эспандера. С рабочей зоной было тоже всё ясно: у окна письменный стол, на столе компьютер (а как без него!), стопка тетрадей, банка с ручками и карандашами, а также альбом для рисования. У стола стоял вращающийся стул с подлокотниками. По левую и правую сторону стояли два узких и высоких стеллажа: в одном были справочники и учебники, в другом художественная литература.
– Я гляну? – спросил Иванов, притягивая альбом.
– Да, конечно! – сказала Елена Юрьевна.
Следователь открыл альбом и, увидев там несколько рисунков, дался диву, как здорово они были выполнены. Особенно его умилил чёрно-рыжий котёнок, маленький и большеглазый.
– Всегда жалел, что не умею рисовать, – сказал Иванов с лёгкой завистью.
– Да уж, Сонечка рисовала отлично! – сказала Елена Юрьевна. – Она дизайнером хотела стать…
Вернув альбом на прежнее место, Иванов взялся за тетради.
– Что вы ищите? – спросила Елена Юрьевна.
– Хочу попробовать найти дневник вашей дочери, – сказал Иванов. Он осмотрел также и ящики стола, и сумку девочки, и книжные полки... Увы и ах! Дневника нигде не было.
– Жаль, – сказал Иванов с досадой. – Что ж, я пойду, пожалуй. Вот что: запишите, пожалуйста, ваш номер телефона на случай, если будут новые вопросы!
– Да, конечно! – сказала Елена Юрьевна, и, вырвав листок из тетради дочери, записала телефон. – Павел Александрович, а когда я могу забрать Соню для похорон?
– Как только судмедэксперт сделает всё необходимое – вы получите тело на руки, – сказал Иванов. – Примите мои глубокие соболезнования! И всё-таки, кто же этот он? До свидания.
– До свидания, Павел Александрович, – сказала Елена Юрьевна, провожая следователя.
Дверь закрылась – и в квартире наступила гробовая тишина.

2
Тем временем, пока следователь работал с матерью погибшей Софии Цаплиной, участковый уполномоченный Горелов и члены опергруппы Анна Дурова, Кирилл Хвостов и Денис Маков опрашивали соседей, живущих как на одной площадке с Цаплиными, так и в одном подъезде. У многих был шок. Те из соседей, которые знакомы С Цаплиными довольно давно, плакали по Соне, как по родному человеку и отзывались о ней только хорошо, равно как и о её матери. Да даже те соседи, которые не так хорошо знакомы с Цаплиными, и те нашли тёплое слово как о маме, так и о дочке. Впрочем, не только они были удостоены хорошего отзыва.
Из показаний Анжелики Малининой оперу уполномоченному Макову.
Знаете, я и с мамой погибшей девочки, и с самой погибшей общалась маловато, так как относительно недавно переехала сюда с мужем – и потому ничего толком вам не скажу; но так-то и та, и другая вроде люди нормальные были... И чего девчонка из окна выброситься надумала? Я просто в шоке. Так вот: с Цаплиными я общалась на уровне «Здравствуй, как дела?»; а вот с Валерочкой Гончаровым, сожителем Цаплиной-старшей, мы общаемся боле тесно. Очень интересный мужчина! Такой разговорчивый, красавчик, а ещё и массажист классный! Я всегда только к нему на массаж хожу в салон «Юнона» и там получаю массу просто сумасшедшего удовольствия. Бывает, что мы и помимо массажа во дворе увидимся и чуток поговорим... Жаль, что мы раньше не встретились.

Из показаний Ларисы Селезнёвой оперу уполномоченному Дуровой.
Я Леночку и её семью знаю с тех пор, когда они сюда переехали. А это было лет четырнадцать назад. Так что Сонечка росла у меня на глазах… Бедная девочка. Знаете, я едва понимаю, что случилось; ведь Соня была всегда добродушным и весёлым ребёнком, всегда здоровалась, даже сумки поможет… то есть помогала донести, поговорить с тобой могла немного… Да и Лена женщина тоже далеко незлая, хотя и тянула Соньку одна: Боря, муж её, вскоре их бросил. Как мне сказала Лена в одном из наших разговоров, он ушёл потому, что Соня была ему нежеланна, нелюбима им и вообще мешала ему нормально жить: то есть, прийти домой, поесть и сесть смотреть телевизор или кроссворды разгадывать, или в компьютерные игры играть, или вовсе пойти к кому-нибудь. И с тех пор от него ни слуху, ни духу не было. Так Лена с Соней и жили до тех пор, пока Лена не встретила своего полюбовника (вот этого Валеру!). Знаете, всё понимаю: бабе без мужика плохо… Но, между нами говоря, какой-то этот Валера скользкий тип: вроде бы и вежлив, и обходителен с тобой, а глаза у него какие-то нечистые, неискренние… Я не знаю, как правильно объяснить. Впрочем, может, мне кажется?
Из показаний Николая Голубкина оперу уполномоченному Хвостову.
Я только встал (спал после ночной смены) – и слышу со двора крик: «Помогите – ребёнок убился!». Я, в чём был, к окну: глядь – а там и, правда, ребёнок лежит… Я так и обалдел: знаете, я до перехода в такси работал водителем на «скорой» – всего насмотрелся, но никак не мог и не могу до сих пор спокойно смотреть и принимать или травмы и страдания детей, или их смерть. Потом вызвал милицию и неотложку, оделся наскоро и вниз. Выбегаю, смотрю – а это наша Соня... Весёлая такая девчушка была, хорошая, и здоровается… То есть, здоровалась с тобой, и помочь могла авоську донести, даже если не просили её... Да и просто был добродушный человечек (прими, бог, её душу!). И мать тоже добрая женщина… За что ей это несчастье, господи?!

Из показаний Василисы Бурой Участковому уполномоченному Горохову.
Знаете, ещё утром, когда я встретила Соню, вышедшую из подъезда, она мне показалась какой-то угрюмой, ни в глазах, ни на лице не было и тени радости, поздоровалась со мной как-то через силу, чего прежде не было. Я спросила так, по-соседски, не приболела ли она? На что Соня мне сказала нехотя, что болит голова, и стремительно пошла в школу, как бы желая избежать нового вопроса. Я посмотрела ей вслед, и поняла, что что-то с девчонкой не то… Не знаю, почему я так подумала. Таким был наш последний разговор.

***
Собравшись после всех допросов и расспросов в кабинете Иванова, оперативники, угощаясь налитым хозяином кабинета чаем и жуя поставленные им же оладьи, уложенные в контейнер для еды, подводили некоторые итоги.
– И так, коллеги, что мы имеем? – произнес Павел Александрович. – У нас труп малолетней самоубийцы, которая шагнула из окна по вине неизвестного. Мать погибшей говорит, что и в семье, и в школе девочку любили и не обижали… На счёт школы пока ничего не знаю, а в семье явно что-то не то.
– Почему, Пал Саныч? – спросила Анна Дурова, молодая оперативница, не так давно пришедшая в отдел.
–Понимаешь, Анюта… Когда я спросил Цаплину-старшую про отношения дочери с её мужем (в смысле с мужем самой матери!), Валерием Гончаровым, – то она сказала, что отношения падчерицы с отчимом были нормальными... Но сказала она это как-то неуверенно, смазано, будто бы или чего-то боится, или что-то скрывает (что вероятнее всего!). Но, с другой стороны, что ей скрывать? Ревность дочери, которую та испытывала первое время? Так мать сама мне о ней сказала, как и то, что она с дочерью обо всём поговорила и всё уладила.
– Видимо, не всё уладила, раз дочка из окна спрыгнула! – заметила Дурова.
– Хочешь сказать, что погибшая всё-таки не приняла отчима? – спросил Иванов.
– А почему нет? – сказала Дурова. – Дочь долгое время живёт с мамой, привыкает, что мамино сердце принадлежит ей одной, а тут сваливается чужой дядя в эту уютную гармонию и переманивает маму на свою сторону. Тем более, что мама давно в разводе, о чём говорила соседка Цаплиных Лариса Селезнёва. Естественно, это не может не ранить ребёнка – и в какой-то момент решает покончить с собой, видя, что самый дорогой для него человек, его мать, просто на него плюнула.
– Что ж, допустим пока, как одну из версий, – сказал Иванов.
–Разрешите замечание! – сказал Хвостов. Иванов кивнул. – Я говорил с Гороховым, и он мне сказал, что за два года работы на его участке он к Цаплиным даже по мелким вопросам не приходил, то есть люди жили нормально: ни пьянок, ни дебошей, ничего. Хотя алкашни и буянов у него едва ли не через квартиру в этом подъезде.
– Ясно, – сказал следователь.
– Разрешите! – подал голос Денис Маков. Следователь вновь кивком дал добро. – Я хочу добавить пару слов об отчиме к словам Ани: в общем, допросив другую соседку Цаплиных, Анжелику Малинину, я понял, что между ней и отчимом погибшей были более, чем соседские отношения: во-первых, она его называла весьма нежно: «Валерочка»; во-вторых, она о нём говорила едва ли не в превосходных степенях и как про массажиста, и как про мужчину.
– К слову, та же Селезнёва охарактеризовала сожителя Елены Цаплиной, как мутного человека, – добавила Анна Дурова.
– К Валерию Гончарову и к маман погибшей мы ещё непременно присмотримся! – сказал Иванов. – Однако не будем упускать и другие версии: например, травлю в школе. И хотя мать Софии говорила, что девочку все любили там, но я склонен думать, что девчонку кое-кто из педагогов или одноклассников мог недолюбливать. По себе знаю: была у нас среди учителей пара сволочей, для которых унизить ученика, который не понимает чего-то, просто доблесть.
– Думаете, и у погибшей могли быть с кем-то из педагогов или одноклассников натянутые отношения? – спросил Кирилл Хвостов. – Нет, так-то всё возможно, в семье не без урода. Сам иногда слышу в новостях: то там педагог или одноклассники над ребёнком издеваются, то сям.
– В общем, надо проехать в школу и всё узнать, что да как! – сказал Иванов. – Кроме того, надо найти парня погибшей, Дмитрий Еликов его зовут… Вот я дурак, не додумался посмотреть телефон погибшей: может, там номер его есть? Стоп! У меня же номер матери Софии есть. Сейчас попробуем всё выяснить.
– Пал Саныч, а давайте я попробую найти нашего Еликова по сети! – предложила Дурова. – Вполне вероятно, что и телефон мы там найдём.
Она набрала страницу Софии Цаплиной и через неё вошла на страницу весьма красивого, улыбчивого, темноволосого парня примерно лет погибшей. Это и был Дмитрий Еликов. На счастье нашёлся на его страничке и телефон, по которому Дурова дозвонилась…
Однако, ответивший ей отец, сказал, что Дима попал в больницу с переломом ноги после автоаварии, и искать его надо хирургии.
– Так, Аня, тебе и Кириллу задание: завтра съездить к этому Еликову в больницу и допросить его про их отношения с погибшей. А мы с Денисом тогда съездим в школу. Ну, а теперь по домам! Ещё неизвестно, чего Горыныч нам напишет.

3
Соня Цаплина. Детство
Соседка Цаплиных Лариса Селезнёва не обманула: Елена Цаплина и вправду тянула дочь одна, и ради её благополучия она едва ли не на изнанку выворачивалась. Дабы хоть как-то более-менее нормально и содержать, и прокормить себя и дочь, Елена Юрьевна кроме работы в библиотеке подрабатывала переводчицей в издательстве, переводя с английского и французского языков современные романы. Бывало иногда, что Елене Юрьевне помогала её родня – кто вещами, кто деньгами, кто ещё как-либо. Отец, уйдя из семьи, совсем забыл и жену, и дочь, даже алименты не платил. А про то, чтобы просто придти навестить девочку, поиграть с ней или погулять, и говорить нечего! Как сложилась его жизнь? Думаю, так: он жил с какой-то хорошо обеспеченной женщиной, вёл домашнее хозяйство и ублажал её в постели. Почему я так думаю – не знаю. Да и какая разница, по большёму счёту?! Для меня человек, не вспоминавший ни разу о своём ребенке, – просто мразь подзаборная и всё.
Каким всё-таки было оно, детство Сони Цаплиной? Почему-то хочется верить, что оно было пусть небогатым, но счастливым. И хочется в это верить не без оснований: её любила вся семья и близкие, как, например, крёстная Людмила Гуляева. Что в её доме, когда она звала крестницу на выходные, что в домах бабушки и тёток с дядьками Соня была желанна всегда, когда приезжала на каникулы, и каждый из них старался побаловать девочку, как мог. Баловала Соню и мать, не забывая при этом и воспитывать ребенка, и заниматься с ним… Строго говоря, любое баловство, будь то покупка мороженного, поход в кино, в цирк или на пляж, было таким поощрением за хорошее послушание, прочитанную книжку, помощь маме по дому или что-то ещё такое. А если было что-то не так – был облом. К слову сказать, Соня терпеть не могла никакого наказания, особенно, когда мама била её по попе ремнём, что являлось своего рода высшей мерой, и применялось только в том случаи, когда ребёнок распускался донельзя. А такое, слава богу, было не часто, даже в пресловутом подростковом возрасте! Да и сама Елена терпеть не могла пороть дочь. Не садистка ведь она! Да, она была иногда строга с Соней, но в это же время ей хотелось быть с дочерью и подругами, которые любят друг дружку, доверяют друг дружке что-то очень личное, а то и просто рассказывали о своих проблемах, обсуждали бы фильмы и книги... Словом, Елена хотела, чтобы дочь не отталкивалась от неё, не боялась, а любила и уважала; чтобы она видела, что мама – это не только человек, который только ругает и бьёт по попе, но и человек, с которым можно и нужно разговаривать, который тебя и поддержит, и утешит, и умрёт за тебя. Поэтому Елена в отношениях с Соней старалась соединять, казалось бы, не соединимое: родительскую строгость и дипломатическую гибкость. То есть, мать могла не только давить на дочь авторитетом, но и полюбовно о чём-нибудь договориться: скажем, в пятницу Соня помоет посуду и приготовит ужин, а в субботу или в воскресенье мама ей поможет помыть полы. И похожих примеров было много! И у Сони с мамой прекрасно всё получалось, пока однажды в жизни матери не случились перемены.

4
На утро, как и было решено, Иванов и Маков направились в школу, где училась погибшая Соня Цаплина. Новость о её гибели стала для многих шоком... Для многих, но, увы, не для всех! Иванов, как это ни печально, не ошибся: бесспорно, были люди и среди одноклассников, и среди педагогов, которые Соню любили и очень глубоко скорбели по её гибели, и у них находилось тёплое слово о своей подруге и ученице; но были те, которым она была немила. А причины для немилости у каждого были свои. Пожалуй, болезненнее всех восприняла страшную новость о гибели Сони её классный руководитель Волкова, Ольга Станиславовна, преподававшая русский язык и литературу. Это была высокая, моложавая женщина со светло-рыжими волосами, собранными в хвост, и большими, серыми, красивыми глазами, полными горечи, скорби и слез. Она плакала по своей ученице, точно мать по своему ребёнку. Да и как Соне не быть для Ольги Станиславовны таковой, если Волкова её учила с пятого класса?

Из допроса Ольги Волковой П. А. Ивановым.
– Какой ужас! – воскликнула Волкова. – Бедная Сонечка, девочка моя! Почему же так произошло?
– Это мы и хотим выяснить, – мягко сказал Иванов. – Скажите, Ольга Станиславовна, какой была погибшая ученицей?
– Не отличница, но и «двоек» не имела, – ответила Волкова, подавая классный журнал. – Вот, взгляните!
Следователь раскрыл журнал: «двоек» не было точно; по гуманитарным предметам – так вовсе везде «пять». Зато по точным и естественным наукам отметки пляшут с «тройки» на «четвёрку» и обратно.
– Точные и естественные науки никогда не были коньком Сони, – сказала Волкова в ответ на замечание следователя. – Её конёк – это вот как раз История, Ин-яз, Литература… Она – чистейший гуманитарий… была. – Волкова на миг отвернулась, прижав к глазам платок, но вскоре вернулась обратно с ещё влажными от слёз глазами. – Простите, просто в голове не укладывается, что Сонечки больше нет… Словно свою дочь потеряла.
Иванов понимающе покачал головой. – Скажите, Ольга Станиславовна, а как Соня ладила с ребятами из класса и другими педагогами?
– По поводу отношений с другими педагогами скажу так, – начала Волкова. – В семье не без урода: есть среди нас и те, кто искренно любит и детей, и свою работу, и отдают им всю свою душу, а есть те, кто, как мне кажется, в школу пришёл по ошибке, и кто понятия не имеет ни о том, как с детьми разговаривать, ни о том, как в коллективе общаться.
– Пример из первой категории я вижу перед собой, – сказал Иванов, чем и порадовал слегка, и также слегка смутил Волкову. – А можете ли вы привести пример из последней? – Один из таких примеров – это Евгения Васильевна Обухова, наш учитель физики, – начала Волкова. – Она сама из педагогической семьи – и по веленью родни пошла по её стопам, за что она ненавидит свою работу личной ненавистью… Плюс ещё у неё с личной жизнью нелады: бог ребёночка не дал – и муж ушёл. Думаю, отчасти из-за этого она деток недолюбливает… Если угодно, они были в её глазах как бы виноваты в том, что они у своих родителей есть, а у неё детей нет.
– И Соня тоже? – спросил Иванов.
– Отчасти да, – сказала Волкова. – Но в зачёт ей ещё шло и то, что она слабо понимала физику. Она при мне о Соне говорила по этому поводу, что она круглая дура. И как бы я ни защищала девочку, всё было бесполезно. Бог ей судья!
– А с классом у погибшей какие были отношения? – спросил Иванов.
– Да хорошие отношения были! – ответила Волкова. – Во всяком случаи, я не видела какового-то явного недоброжелательства. Да и Соня мне никогда не жаловалась, что её кто-то обижает. А если у неё и были с кем-то недопонимания – так что ж, они тоже люди.
Иванов покачал согласно головой.
– Мне необходимо побеседовать с вашими учениками, – сказал он. – Разумеется, в вашем присутствии.
Волкова ответила согласием.
***
В учительскую поочерёдно вводили одноклассников Сони. Понимая, что им может быть вдвое тяжелее и больнее, Иванов старался разговаривать с ними ещё более аккуратно, чем с их педагогом, и каждому из них принёс соболезнования перед допросом. Кто-то из вводимых старался держать себя в руках и не плакать, кто-то мог на короткое время всплакнуть. Однако среди допрашиваемых была одна девушка, в чьих глазах и в голосе не было ничего, кроме холода и равнодушия. Её звали Зоя Кривоумова.

Из допроса Зои Кривоумовой.
– Зоя, примите мои соболезнования… Вы учились с погибшей Софией Цаплиной; как вы охарактеризуете вашу подругу? – спросил Иванов.
– Разрешите поправку, – начала ровным, ледяным голосом Зоя. – Мы учились, но не дружили.
– Почему? – спросил Иванов.
– А какое ваше дело! – вспылила Зоя. – Я с кем хочу – с тем и дружу! Ясно вам?
– Вполне, – ответил Иванов, стерпев хамский ответ девушки. – И всё же, почему вы не дружили с погибшей?
– Списывать домашку не давала, гадина такая! – также по-хамски ответила Зоя.
– Девушка, вы понимаете, что человек погиб?! – рассердился Иванов. – А вы, вместо помощи, тут Ваньку валяете!
– Да что мне ваша Цаплина, сестра родная? – прокричала Зоя. – Меня в момент её гибели не было – я была на уроке.
– На каком? – спросил Иванов.
– На математике, – быстро сказала Зоя. – Можете проверить!
– Проверим! – сказал Иванов. – А пока можете идти! До свидания.
Зоя убежала, не прощаясь.

Из допроса Александра Куприянова.
– Александр, мои вам соболезнования… Что вы можете рассказать о погибшей Цаплиной? – спросил Иванов.
– Да, действительно, ужасно, – мрачно сказал – Куприянов. – Знаете, Соня была хорошей, добродушной девчонкой, но мы с ней близко не дружили.
– Объясните, пожалуйста, почему? – спросил Иванов.
– Понимаете, – начал Куприянов, – Соня любила романы, кино и прочую такую дребедень, тогда как я предпочитаю этому занятья математикой, физикой и информатикой, поскольку хочу быть программистом и хорошо зарабатывать. А Соня летала в романтических мечтах о любви – вот и связалась в итоге с Димкой Еликовым, нашим Ромео.
– Что ж плохого в том, что девушка мечтала о любви? – спросил удивлённо Иванов, на что Куприянов сказал, не задумываясь:
– Может, ничего, но надо жить реальностью; а она такова, что любовь в магазине не купишь и ни на бутерброд, ни в кастрюлю не положишь. А кушать, увы, хочется всегда! Что ж касается любви, то она, по-моему, вообще не обязательная, даже не нужная вещь.
Поняв всё про этого парня, Иванов отпустил его.

Из допроса Евгении Славиной.
– Евгения, примите мои соболезнования, – сказал мягко Иванов. – Каким человеком была погибшая, и какими были ваши отношения?
– Наши с Соней отношения были хорошими, можно сказать даже, сестринскими. В голове не укладывается, что Сони больше нет... – тут Евгения всплакнула слегка, и Волкова её гладила, желая поскорее успокоить. Иванов терпеливо ждал. – Извините, пожалуйста!
– Ничего страшного! Я понимаю, – сказал следователь. – Вы сказали, что ваши отношения можно назвать сестринскими; а как давно вы дружите?
– Да как в первый класс пошли, так и дружим, – ответила Славина. – Знаете, как-то так совпало удачно, что я, Соня, Лена Лисицына и Вася Мельникова сдружились, и так и идём… то есть, шли по этой жизни. – Славина извлекла из кармана пиджака смартфон, чтобы показать одну из последних фотографий со всей компанией. – Вот мы все на моём дне рождения 1-го мая. Рыжая – это Лена Лисицына, а брюнетка – Вася Мельникова, а мы с Соней оказались две блондинки.
Иванов глянул на снимок. Четыре юные и стройные красавицы с улыбкой смотрели на него, показывая большими пальцами на руках, что всё у них прекрасно! И вот одной из них, стоящей между рыжей Леной и светлой Женей, больше нет.
– Замечательная фотография! – с грустной улыбкой сказал Иванов. – Скажите, какой погибшая была и подругой, и человеком вообще?
– Подруга она была замечательная! – ответила Женя. – Мало того, что с ней просто по-человечески было хорошо и легко общаться, так она, если надо, могла и помочь: например, когда я в среду и в пятницу в бассейн шла, она иногда, когда была не занята, легко с моей бабушкой-инвалидкой могла посидеть, пока мама с работы не приедет, благо, мы живём... то есть, жили в одном доме. Однако, если её кто-то допекал, она его и послать могла по почте. Сама раз слышала, как Соня по телефону одного такого послала, после чего отключила телефон. А на мой вопрос – кого это она так? – отмахнулась, мол, есть один неуёмный придурок, который безответно в меня влюблён, и сказала, чтобы я не брала это в голову.
– Позвольте спросить, Евгения: а почему Соня присматривала за вашей бабушкой? – спросил Иванов.
– Просто отец, разведясь с мамой, совсем на нас плюнул, даже со мной не общается, а с маминой стороны некого попросить: одна сестра умерла, другая в другом городе живёт. Такая вот штука.
– Евгения, скажите: а Соня была словоохотливой девочкой? – спросил Иванов. – Было ли так, что она рассказывала вам с девочками о семье, о том, как она живёт?
– Я скажу так, – начала Женя, – Соня любила поболтать, рассказать о каких-то моментах из жизни семьи, но это было что-то весёлое; а так, чтоб поплакаться, этого с нами не было. По крайней мере, на моей памяти! Возможно, у неё для этого был другой человек.
– Спасибо, не буду больше вас мучить, – сказал Иванов, и отпустил девушку.
Допросив также Василису Мельникову и Елену Лисицыну, а с ними и остальных одноклассников Сони Цаплиной, Иванов увидел следующую картину: да, среди них были те немногие, с кем погибшая дружила, включая и трёх первых девочек; но даже и они никто не знали, как она жила до того момента, когда она покончила с собой. Кто-то сам не интересовался её жизнью, кого-то сама погибшая туда не пускала. Почему? Что она скрывала от друзей? Не понятно. И что это за таинственный придурок, который ей звонил? Закончив с допросами, Иванов простился с Волковой и ушёл.
***
За то время, пока Иванов отрабатывал классную погибшей и её одноклассников, Денис Маков разговаривал с остальными педагогами Софии Цаплиной. Вот какой портрет погибшей составили они:
Из показаний Евгении Обуховой, учителя физики.
Я буду краткой: Соня была девочкой слабой, плохо понимала то, о чём я ей говорю… То есть, говорила. В общем, вместо мозгов у неё в голове была манная каша. Плюс к этому она и хамка была, какую ещё найти, могла запросто нагрубить тебе на твоё замечание, едва ли не матом тебя обложить… Словом, ничего хорошего я о ней сказать не могу. Знаете, мне иногда очень жаль, что в наше время учителям нельзя драть своих учеников, глядишь, те и посмирнее бы были, и ума у них было бы больше.
Из показаний Олега Синявского, учителя математики.
Да, ужасная новость, нечего сказать. Светлая память бедной девочке! Знаете, Соня, в общем, была девочкой далеко неглупой и способной, но почему-то ей трудно давалась математика. Мне порой приходилось едва ли не на изнанку выворачиваться, чтобы объяснить ей ту или иную тему. Впрочем, надо отдать Соне должное в том, что она старалась хоть что-то понять из того, что я ей говорил. Чёрт с ним, что не всё гладко выходило у неё, например, с уравнениями или ещё с чем-то, главное, что она хоть старалась вникнуть во всё это, и вникала, в конце концов! Иным ученикам заобъясняйся хоть до посинения, а они даже не пробуют тебя понять, и все твои объяснения, словно в дудку, вылетают; и только Соня в этом смысле была молодчина.
Из показаний Антонины Груздевой, учителя английского языка.
Боже, какой кошмар! Просто не укладывается в голове, что Соня погибла… Царство ей небесное!
Знаете, Соня очень хорошо соображала в иностранных языках: если угодно, она на английском языке могла говорить, как на родном, перевод текста, как на английский, так на русский языки делала без проблем, а главное, делала с интересом. Каким Соня была человеком? По мне, вполне хорошим, вежливым и добродушным. Не знаю, кто как, а я от неё ни одного грубого или обидного слова не слышала.

Из показаний Светланы Киселёвой, учителя химии.
Царство небесное бедной девочке, и дай бог сил её матери это пережить! Ужас – одно слово. Почему же это так? Что касается Сони, то она человек, в общем, была не плохой и не глупый, знала, что ей было надо от жизни; однако совершенно равнодушна к химии. Нет, она могла и ответить, и задания выполняла, но делала она это с холодными, безынтересными глазами, словно выполняла нудную работу. И, признаться, меня, как учителя, это слегка ранило, потому что я всегда старалась не просто передать ребёнку мои знания, но и заинтересовать его своей наукой, чтобы он, возможно, продолжил ей заниматься в будущем.


***
Едва Иванов и Маков вышли на крыльцо школы, как у Иванова зазвонил телефон. Это был судмедик с новостями.
– Говори, Горыныч! – ответил следователь.
– Саныч, я осмотрел нашу погибшую, и помимо многочисленных травм и переломов, от которых она погибла, нашёл ещё кое-что.
– Горыныч, не тяни резину! – взмолился следователь.
– В общем, нашу девушку, мягко говоря, «любили» во все места, – сказал судмедик. – И, очевидно, не раз, а последний секс у неё был за сутки до смерти.
– Ничего себе! – удивился Иванов. – Это что, изнасилование вырисовывается?
– Возможно, Саныч! – ответил Горыныч. – Хотя, прости меня, господи, грешного, может и иначе быть: девочка захотела взрослой любви – ну и путалась тайно от мамы с кем-нибудь, хоть с маминым полюбовником. Но это моя версия!
– Я тебя понял, Горыныч, – ответил Иванов. – Ты подгони все бумаги, я сейчас буду. – Кладёт трубку. – Чёрт! Только изнасилования на мою шею не хватало! Что ж, по крайней мере, ясен один из мотивов самоубийства Цаплиной-младшей.
– А разве есть другой? – спросил Маков.
– Есть, но об этом дорогой скажу, – сказал Иванов. – Слушай, набери ребятам, узнай, где они? Если в отдел едут – пусть поесть купят. А мы с тобой съездим сначала к Горынычу, а затем к Цаплиным, так как у меня появились новые вопросы.
– Хорошо! – сказал Маков.
По дороге к судмедику Иванов позвонил Цаплиной-старшей. Та была отгуле, занималась похоронными делами. Узнав, что следователь хочет с ней поговорить, она сказала, что минут через тридцать будет дома, так как ритуальное бюро было недалеко, на что Иванов сказал, что он сам подъедет нескоро, и чтобы женщина сильно не торопилась. Когда Иванов повесил трубку, Маков рассказал всю информацию о Софии Цаплиной, добытую им у педагогов, и поделился своими мыслями о них. Услышанное не особо удивило следователя, но утешало то, что хоть у кого-то из педагогов, включая Волкову, а также у одноклассников нашлось хоть одно доброе слово о погибшей.
5
София Цаплина за год до гибели
Ей 14-ть лет! Она высока, хороша собой и улыбчива. У неё точённая фигура, подтянутые ягодицы, длинные руки и такие же длинные, прыгучие ноги. Когда Соня играла с мамой или с подругами в бадминтон на пляже, то тем не всегда удавалось отбить подачи Сони, зато сама она отбивала все их подачи. Вообще пляж – это излюбленное место обеих Цаплиных, куда они приходят и поплавать, и позагорать, и просто расслабиться. Причём это у них бывает и дома, и где-то в отпуске.
Всё случилось в то жаркое и злосчастное лето. Почему злосчастное? Сейчас расскажу: начнём хотя бы с того, что в то лето у Елены не было отпуска, так как весной, в начале мая, она ездила к умирающей матери, за которой вместе с сестрой ухаживала все две последние недели её жизни, плюс ещё похороны и поминки. Соня тогда осталась на попечении своей крёстной, Людмилы Гореловой, потому что и ЕГЭ за 9-й класс не за горой, да и просто зачем ребёнку лишний стресс? Нет, мать от дочери не скрывала, что бабушка умирает, и всё такое… Они даже вместе поплакали об этом. И всё же было решено оставить Соню с крёстной. Впрочем, слава богу, Людмила Игнатьевна была женщина находчивая и могла как просто поддержать Соню в тяжёлую минуту, когда она узнала о кончине бабушки, так и найти дело, которое, хоть на миг, но могло бы отвлечь крестницу от мрачных мыслей и не дало бы впасть в уныние: например, на дачу брала, где всегда есть, что делать. Так что в силу вышеописанных причин традиционная поездка к морю «накрылась» медным тазом, и потому вылазка на пляж по выходным с мамой (а иногда с подругами!), прогулки или поездка к крёстной на дачу, когда та приглашала, для Сони были спасением.
Вот тогда-то, на пляже, когда Соня пошла искупаться, а мать решила ещё понежиться под солнцем, к ней подошёл молодой мужчина. Ему было лет 35-ть, он был высоким, атлетически сложённым, имел в меру длинные, тёмные волосы, красивое, чисто выбритое лицо, где были большие зелёные глаза. Глядя в них, ты уже как бы не видишь ни прямого, заострённого носа, ни тонких губ, излучающих тонкую улыбку… Ты, словно весь в его глазах, или, лучше сказать, под их гипнозом!
– Здравствуйте! – сказал незнакомец.
– Здравствуйте! – улыбнувшись, ответила Елена. – Что вам угодно?
– Да вот увидел одну красивую женщину – и захотел подойти, познакомиться! – ответил мужчина. – А то она лежит одна, ей, наверно, скучно…
Елена, всё поняв, снова улыбнулась.
– За красивую женщину спасибо, но я не одна и мне не скучно.
– Вы не одна? – удивился незнакомец. – А с кем вы?
– Я со своей дочкой, – сказала Елена. – Вон она купается. Так что нам вдвоём не скучно!
–Ясно, – сказал незнакомец. – Но познакомиться с вами можно?
– Конечно! – ответила Елена Юрьевна.
– Валерий Гончаров, массажист, а также немного писатель и художник, – сказал мужчина. – Елена Цаплина, библиотекарь, иногда переводчица, – сказала Елена. Во время разговора у Елены зазвонил мобильный. Она, извинившись перед собеседником, взяла трубку. – Да, Люся! Где мы? Мы с Соней на пляже отдыхаем. А что? Не хотим ли мы приехать к вам и пообедать? Ну, можно, если Соня не будет против. Давай так: я её спрошу, и перезвоню тебе. – окончив разговор по телефону, Елена вернулась к Валерию. – Ещё раз извините: просто родственница звонила – на обед звала.
– Понимаю, – улыбаясь, ответил тот. – Самому надо тихонько трогаться, так как есть одно дело. Но можно у вас телефон спросить?
Елена дала ему телефон, после чего они расстались.
– Кто это был? – спросила Соня, вернувшись на берег.
– Знакомый, – ответила мать дочери.
– Что-то я не помню у тебя таких знакомых, – замечает Соня.
– Мало ли, кого ты не помнишь! – отозвалась ей мать. – Я говорю, что это мой знакомый – и будь добра поверить мне! – Соня сдалась. – Скажи лучше, как ты смотришь на то, чтобы пообедать у тёти Люси?
Соня обожала свою крёстную! Это был второй человек после матери, кому она говорила и по телефону, и лично «Здравствуй, моя любимая!». Про то, что Соня иной раз могла своей крёстной о своей жизни поведать или о чём-то ещё поболтать, и говорить нечего! Но в тот день Соня сказала, что устала и хочет домой, чтоб прилечь.
– Так у тёти Люси отдохнёшь! – предложила мать. – А мы пока пощебечем! Ну, пожалуйста, поедем!
И Соня согласилась. Убирая своё полотенце, она не обнаружила в своей сумке сменного белья.
– Не поняла, – сказала Соня, бледнея.
– В чём дело? – спросила мать насторожено.
–Да не могу найти свои трусики, – сказала Соня. – Ведь клала их вместе с полотенцем.
– Сонечка, успокойся! – сказала мать, утешая дочь. – Может, ты хотела положить трусики с полотенцем, да телефон отвлёк – и ты сцапала второпях одно полотенце. Надень пока шорты и майку, а дома мы всё уладим!
Дав такой совет, мать повела дочь в кабинку. Переодевшись и собравшись, наши героини поехали на обед.
Людмила Горелова, крёстная Сони, а кроме того и бывшая одногруппница её матери по институту, была женщиной средних лет, кудрявая, невысокая, круглолицая и пышнотелая. Её лицо, светло-серые глаза, лёгкая улыбка на губах были добродушными и светлыми. Её голос был тёплым и мягким, как пуховый платок. В день встречи с Цаплиными Людмила была одета в синее трико с белыми лампасами, где красовалась какая-то нерусская надпись, и белую футболку с медным всадником. Увидев первой любимую крестницу, Людмила незамедлительно впечатала ей в щёку смачный поцелуй.
– Рада видеть тебя, моя красавица! – сказала она, ласково похлопав Соню по спине.
– И я тебя, моя любимая! – ответила Соня, поцеловав крёстную в ответ.
– А меня поцеловать? – сказала шутя Елена, и Людмила тотчас поцеловала и её. Чай, от неё не убудет! Нацеловавшись, наши героини прошли на кухню, где за вкусным и сытным обедом говорили о всякой всячине. Кухня была средних размеров, там легко расходились двое человек, а иногда там спокойно помещалась компания из пяти. Обстановка кухни была такой: справа от входа висела длинная полка с разными травками-приправками, в углу стояли стопочкой круглые табуретки с трубчатыми металлическими ножками, рядом стоял белый диванный уголок, покрытый пёстрым покрывалом, а напротив такого же цвета круглый стол, где всё уже было готово к обеду. Слева стоял высокий шкаф-пенал, где хранилась посуда для готовки и другие нужные для этого предметы, рядом посудомойка, навесной шкаф для обеденной посуды, далее раковина, рядом с ней плита с вытяжкой и, наконец, высокий двухкамерный холодильник.
Обед был самый простой, но от этого не менее вкусный: салат «Оливье», фаршированные перцы, грушёвый компот и манник с яблоками. Обычно Соня это поедала с аппетитом, особенно манник, который любила больше всего, а тут она почему-то ела без желания, словно через силу, кое-как разделавшись с одним из двух перцев.
– Соня, ты почему так плохо кушаешь? – спросила крёстная.
– Почему-то не хочу есть, – ответила сухо Соня. – Да ещё голова побаливает. Можно я в гостиной полежу?
– Зачем в гостиной? – сказала крёстная. – У тебя для этого здесь своя комната есть! А таблетку от головной боли я тебе сейчас дам. – Она дала Соне лекарство, та его выпила. – Иди, моё солнышко, отдыхай! – сказала крёстная, поцеловав Соню в щёку.
Едва Соня ушла, Елена тотчас рассказала куме о своём знакомстве с Валерием на пляже, будто ждала этого момента. При этом в её глазах была такая радость, будто бы она познакомилась с самим Аполлоном! Каковой была реакция Людмилы? Она, конечно, порадовалась за подругу: протяни столько лет без мужчины! Однако в голове её мелькнул вопрос: если Елена и Валерий будут встречаться, а то и вовсе захотят зажить вместе, как к этому отнесётся Соня?
– Соня уже довольно большая девочка – и будем надеяться, что она сможет всё понять, как надо! – ответила Елена. – По крайней мере, я ей постараюсь объяснить всю эту ситуацию, и, надеюсь, нам удастся договориться миром.
– Дай-то бог! – сказала Людмила. – Просто она у тебя такая ранимая – ещё подумает, что ты на неё плюнула, или что-то в таком роде.
– Не волнуйся! Всё будет нормально! – сказала с улыбкой Елена, и разговор сменил направление.
Настало время собираться домой, и Елена позвала Соню. Но в ответ молчок.
– Спит, что ли? – сказала Людмила, и пошла глянуть в одну из дальних комнат, что стояли в маленьком коридорчике друг рядом с дружкой. Так оно и оказалось: Соня спала; да так сладко, что у Людмилы не поднялась рука её будить. Вернувшись в кухню, она сказала Елене об увиденном, а ещё предложила ей привести девочку вечером, благо, Людмила была три дня, как в отпуске. На том и порешили.

Забрав у судмедэксперта заключение, Иванов с Маковым направились к дому Цаплиной-старшей. Та была дома, уже переодетая в лёгкий домашний костюм синего цвета, в непонятных цветочках и похожий больше на пижаму, ждала приезда следователя, будто бы подготовившись к беседе с ним. Лицо её было спокойным, глаза внимательными. Поздоровавшись с Ивановым и Маковым, она даже попробовала слегка улыбнуться и предложила сыщиками чая, но они с благодарностью отказались. Перед началом беседы Елена оговорилась, что ей ещё надо встретить родственников, на что следователь ответил, что они её сильно не задержат.
– И так, о чём вы хотите со мной побеседовать? – спросила Елена.
– Да даже не знаю, как начать… – замялся Иванов, понимая и горестную ситуацию матери, и щекотливость вопроса, с которым он к ней пришёл. И всё-таки он должен был его задать! – Скажите, Елена Юрьевна, Соня никогда вам не жаловалась, что к ней кто-либо пристаёт с неприличными предложениями?
– В каком смысле? – не поняла Елена, удивившись.
– К сожалению, в самом прямом! – ответил следователь. – Согласно заключению судебной медицины, у вашей дочери был половой контакт с неизвестным мужчиной. И было это за сутки до смерти Сони, что даёт мне основание думать, что она, возможно, в очередной раз была изнасилована.
– Как понять – в очередной раз? – опять не поняла Елена, глядя уже как-то насторожено.
– А вот так! – жёстко, но спокойно говорит Иванов. – Согласно заключению судебной медицины, такого рода акты с Соней проводились не единожды! Вам есть, что сказать, Елена Юрьевна?
– Я ничего не знаю! – в раздражении ответила Елена, не выдержав даже лёгкого натеска со стороны следователя. – Слава богу, не я свою дочь насиловала! Вот и выясняйте, кто и где с ней это делал, на то вы и угрозыск!
– Да мы-то выясним! – сказал Иванов. – Просто мы думали, что вы нам чуть поможете.
– Чем? – тем же тоном отозвалась Елена. – Я уже вам говорила, что Соня всё записывала в свой чёртов дневник, который теперь неизвестно, где находится. – следователь внимательно посмотрел в большие, светло-серые глаза Елены. – Что вы на меня так смотрите? – спросила та.
– Да ничего, – ответил Иванов. – Скажите, Елена Юрьевна, а Соня не могла бы тайно от вас иметь с кем-либо половую связь?
– Нет! – твёрдо ответила Елена. – Моя дочь была не так воспитана, чтобы дойти до такого, а потом Соня и сама была очень стеснительной даже в самых обычных мелочах, как, скажем, спеть песенку, а куда ей до секса!
– Понятно, – сказал Иванов. – Скажите, Елена Юрьевна, а Соня вам не говорила, что ей звонит некий неизвестный по телефону и беспокоит её?
– Честно говоря, впервые об этом слышу, – ответила Елена. – Соня мне ничего такого не говорила.
– Я бы хотел увидеть телефон Сони, – сказал следователь.
– Пожалуйста! – ответила Елена, внутренне уже желая, чтобы от неё наконец-то отстали. Они с Ивановым прошли в комнату погибшей, где Елена достала из стола Сони её телефон и подала следователю. Иванов пролистал внимательно все контакты Цаплиной-младшей, и среди номеров только два вызвали вопрос: один был подписан именем «Люся», второй был неизвестным.
– Люся – это крёстная мать Сони, Людмила Гуляева, – ответила Елена. – А второй номер мне не знаком.
– Однако этот абонент звонил Соне чаще всего в последнее время! – заметил Иванов с легким недоверием.
– А я причём?! – вновь вспылила Елена. – Вот и выясняйте, кто моей дочери названивал, и кто её насиловал!
– Да мы-то выясним! – сказал Иванов, выписывая номер в блокнот. – Спасибо, до свидания.
Сыщики покинули квартиру. Выйдя во двор, Иванов тотчас же достал сигареты и закурил.
– Что-то тут явно не то! – заметил он Макову. – Темнит что-то мамаша, ой, темнит! Весь вопрос – что и почему? Боится чего-то или кого-то? А то, может быть, сама как-то поспособствовала гибели дочери? Но как?
– Вы думаете, что она как-либо может быть причастна к гибели своей дочери? – спросил Маков.
– Вот теперь я бы этого не исключал! – сказал Иванов, стряхивая в урну пепел. – По крайней мере, ясно одно: на дочь она совершенно плюнула.
– Плюнуть – одно дело, а убить или довести до самоубийства – совсем другое! – заметил Маков. – Да и зачем?
– Чёрт его знает! – ответил Иванов, выбросив в урну окурок. – Хорошо бы было найти этот злосчастный дневник погибшей! Нашли бы его – возможно бы, раскрыли и причину гибели ребёнка. Слушай, Денис, ты где-то в сетях есть?
– Есть у меня пара страниц – в «Одноклассниках» и «В контакте», – ответил Маков. – А что?
– Пока мы едем в отдел, пошарься и там, и там, и посмотри, с кем погибшая общалась чаше всего, – сказал Иванов.
– Хорошо, попробую! – ответил Маков. – А заодно дайте, пожалуйста, тот номерок: у меня сестра работает в компании телефонной связи – может, пробьёт и скажет, чей он?
–Держи! – сказал Иванов, подавая Макову листок с номером. – Поговорить бы ещё с мужем Цаплиной-старшей.
– Если я помню, он работает в массажном салоне «Юнона», – отозвался Маков. – Это нам надо на улицу Ленина.
– Давай сперва туда, а после в отдел! – сказал Иванов, и сыщики поехали.

***
Массажный кабинет. Так и хочется добавить в виде шутки слово «типовой». Кабинет представлял собой небольшую комнату с окном, выходившим на улицу, откуда доносился шум машин, лай собак, крик людей и много что ещё. Вдобавок к этому окно выходило на солнечную сторону, что делало её и светлой, и очень жаркой, особенно, когда лето было в самом разгаре. Однако сейчас был ещё конец весны! Стены кабинета были оклеены фотообоями с изображением стройной, белоствольной берёзовой рощи, что при взгляде на это побуждало вообразить себя, неспешно гуляющим по лесу, где дышится легко и мира чистота. У левой стены, ближе к окну, стояла кушетка, рядом с ней стул, где клиенты (чаще это были женщины!), раздевшись, оставляли свою одежду. У правой стены, в углу, стоял напольный вентилятор, используемый при сильной жаре, рядом стол орехового цвета со встроенной тумбочкой, где массажист хранил кремы, а также лёгкий перекус и термос с чаем. На столе стоял небольшой радиоприёмник, работавший, как правило, всю смену, под столом стоял круглый табурет, а рядом со столом в тон ему стоял шкаф, состоящий из двух отсеков: в одном висела то выходная, то рабочая одежда массажиста, а на полках другого лежали свежие простыни.
Рабочий день был в самом разгаре, когда Анжелика Малинина была на массаже у Валерия. Надо бы сказать, что она, приходя на массаж, нисколько не стеснялась раздеваться на виду, а после, лежала на кушетке, будто бы получая удовольствие не только от процедуры, но и, пожалуй, оттого, что её обнажённой красотой, достойной того, чтобы запечатлеть её на картине, любовался такой высокий и симпатичный мужчина. Валерий, кстати, тоже мог, готовя новую простыню, краем глаза взглянуть на обнажение своей клиентки: ему нравилось видеть и как Анжелика обнажает своё ещё молодое тело, покрытое ровным загаром (очевидно, полученном в солярии!), и массировать её округлые плечи, пышную грудь, гладкие ноги и так далее. Готовая модель для портрета в стиле ню! Обычно во время массажа они о чём-нибудь разговаривали, но в этот раз Валерий был ко всему холоден, мочалив и угрюм, отчего и настроение Анжелики тоже упало, и она лежала молча.
– Ты сегодня какой-то сам не свой! – заметила она, одеваясь. – Молчал всё время, на меня почти не взглянул, да и вообще ты, будто бы не здесь.
– Извини! – ответил сухо он. – Просто до сих пор никак отойду от вчерашней новости о гибели Сони. Да ещё завтра хоронить её… Одно слово – ужас. Господи, чего девчонке не жилось на свете?
– Да уж! Это ужасно! – согласилась Анжелика. – С другой стороны, ты ни в чём не виноват! Эта сопливая дура сама решила свою судьбу. Вот и нечего по ней убиваться, как по близкой родственнице! Пусть теперь она лежит там, где ей полагается лежать, а наша с тобой жизнь продолжается!
– Интересно, в каком смысле? – спросил Валерий.
– А я тебе расскажу! – ответила, нежно улыбаясь, Анжелика. – Мой муж завтра уедет на вахту, двоюродная сестра в отпуск, и она меня попросила пожить у неё на квартире три недели. Так что у нас будет немножко времени на то, чтобы привести тебя в порядок! – говоря последнее предложение, Анжелика, будто бы гипнотизировала Валерия своим завораживающим, сладким голосом и таким же взглядом. – Всё равно тебе от твоей сейчас ни какого секса пока не будет, так как она убитая горем мать, и всё такое… А я тебе дам всё, что ты захочешь! Так что приходи, буду рада.
– Я подумаю, – ответил Валерий, Анжелика его поцеловала и ушла. Едва Анжелика покинула кабинет, как на его пороге появились работники угрозыска.
– Добрый день! – сказал Иванов, доставая удостоверение. – Уголовный розыск, следователь Иванов. Нам нужен Валерий Гончаров.
– Добрый день. Валерий Гончаров – это я! – ответил Валерий. – Чем могу помочь?
– Мы бы хотели поговорить с вами о погибшей вашей падчерице Софии Цаплиной, – сказал Иванов.
– Ясно, – хмуро сказал Валерий. – Проходите! Только во времени я ограничен, так как через десять минут ко мне клиентка должна придти.
– Не волнуйтесь, мы вас не задержим! – сказал Иванов. – У нас всего два вопроса. Начнём с того, какими были ваши отношения?
– Со своей стороны я, конечно, старался стать Соне хотя бы просто другом, – начал грустно Валерий. – Однако она меня отталкивала, почти не шла со мной на контакт…
– Поясните! – прервал Маков. – Что значит почти не шла на контакт?
– При матери Соня ещё могла мне иногда или сказать что-то, или ответить, а так она меня вообще игнорировала, – сказал Валерий. – Даже было один раз так, что я ей позвонил, чтоб попросить купить домой хлеба, но она меня в ответ послала куда подальше. Похоже, Соня так и не смогла меня принять, как её мать ни упрашивала, ни умоляла. Чужой – есть чужой, и ничего тут не поделаешь.
Вспомнив неожиданно про телефон, Иванов достал блокнот, нашёл выписанный номер и показал его Валерию.
– Это ваш номер? – спросил следователь.
– Да, мой, – ответил Валерий.
– И что, вы каждый раз звонили погибшей, чтобы попросить купить хлеба? – спросил с недоверием Иванов.
– В основном да, я просил Соню сходить в магазин, – сказал Валерий.
– И каждый раз она вас посылала? – спросил Маков.
– Нет, это было один раз! – ответил Валерий. – А потом она просто сбрасывала вызов и отключала телефон.
– Ясно, – сказал Иванов. – Что ж, спасибо и до свидания.
– Всего доброго! – сказал Валерий, сыщики вышли и поехали в отдел, а на их смену в кабинет вошла новая клиентка.
***
Однако вернёмся к другой паре сыщиков – Анне Дуровой и Кириллу Хвостову, которые допрашивали в больнице пострадавшего в ДТП Дмитрия Еликова. Сразу следует отметить то, что Дмитрий переходил дорогу по пешеходному переходу, а на него, удирая от гаишников, наехал пьяный юнец, угнавший машину у матери. Вот так Дмитрий оказался на больничной койке. Что стало с юным наездником – это, как говорится, история умалчивает.
Узнав о гибели Сони, Еликов сперва поник от горя, однако вскоре взял себя в руки и поведал сыщикам следующее: «Знаете, Соня была девчонкой хорошей, общительной, а главное – весёлой и не глупой. Я любил провожать её иногда после школы до дому, поболтать о чём-нибудь отвлечённом или просто погулять с ней в выходные. В тоже время Соня была как бы закрытой и держала меня на некоторой дистанции. Вот пример: я однажды захотел поцеловать Соню, потому что она мне нравилась, но она мне не позволила это сделать. Я спросил – почему? На что Соня мне рассказала историю о том, как к ней на зимних каникулах пристал один соседский придурок, желавший тоже её поцеловать, и от которого она еле отбилась. Поэтому Соня и не давала себя целовать. Я спросил её – а в какой квартире живёт тот придурок (хотелось ему надавать по шее!)? Соня мне ответила, что, слава богу, он переехал куда-то на другую квартиру после нового года, и его неслышно и невидно. Что из этого всего правда, что нет – не знаю, но я рассказал всё, что мне известно». Записав показания, сыщики пожелали молодому человеку выздоровления и покинули палату.
Когда все собрались у Иванова в кабинете за чаем, Дурова поделилась со следователем данной информацией, сказав, что её надо проверить.
– Ну факт приставания к нашей барышне Горыныч установил точно! – ответил Иванов. – Впрочем, не исключается пока и версия, что погибшая и сама могла с кем-то тайком от маменьки шуры-муры крутить.
– Если предполагать такое, – говорит Хвостов, закурив сам и давая закурить Иванову и Дуровой, – то тогда с кем она бы это могла делать, если с Еликовым она за ручку гуляла? Не с сожителем же маменьки!
– А я бы пока и этого не исключал! – откликнулся Маков. – Да, Гончаров говорил, что они с погибшей не ладили, но чем чёрт не шутит? Может, они при маман жили, как кошка с собакой, а наедине у них было оляля, какое кино.
– Какая гадость! – плюнув, сказала Дурова, видимо, представив всё это извращение.
– Анюта, я тебя понимаю! – ответил Маков. – Самому противно от своих слов. Но жизнь сегодня такова, что девочки, едва начав ходить, могут быстро сигануть в койку к маминому полюбовнику. Этакие девочки-скороспелочки.
– Вот и будем во всём этом разбираться! – подытожил Иванов. – Денис, ты посмотрел, в какой соцсети есть наша погибшая?
– Да, наша погибшая зарегистрирована в «Одноклассниках», – ответил Маков. – Друзей у неё там не особо много, но меня там заинтересовала такая мадам, как Людмила Гуляева. Она сейчас онлайн – и я бы мог ей позвонить и пригласить к нам.
– Давай! – согласился Иванов. Маков позвонил Гуляевой и пригласил её на беседу. Он хотел, чтобы Гуляева приехала в тот же день, но она попросила перенести встречу через пару дней, на десять утра, ссылаясь на неважное самочувствие и на предстоящие завтра похороны крестницы. Так и было решено.

Роман Елены и Валерия развивался в умеренном темпе. По началу, это были просто встречи, прогулки, походы в кино, на танцы или в театр. Этого хотела и сама Елена, тяжело в своё время пережившая развод с мужем, и с тех пор ставшей, что ли, осторожнее с мужчинами. Валерий особо и не настаивал на чём-то большем. Ему вполне пока хватало прогулок с Еленой, походов с ней в кино или хотя бы на пляж. И вот как-то в один такой выходной, пребывая на пляже, Елена осмелилась попросить Валерия рассказать о себе.
– Ты знаешь, – начал он, подумав, – мне особо рассказывать нечего: родителей я вообще не знаю, жил в детдоме... Хотел в армию пойти – не взяли по здоровью. Слава богу, хорошие люди подсказали пойти учиться на массажиста. Вот так и тружусь, живя при этом на съёмной квартире, так как с личной жилплощадью, положенной мне по выходу из детдома, меня нагло «надули». Кроме того, как ты уже знаешь, я ещё немного писатель и художник. Собственно, это и есть моё хобби!
– А что ты пишешь и рисуешь? – спросила Елена.
– Я в основном пишу короткие рассказы (вроде тех, что писал в своё время Чехов!), – начал Валерий, – только у него они были юмористические, а у меня они (не падай!), как правило, слегка эротические. Да и рисую я также в стиле лёгкого ню.
– Да с чего мне падать! – усмехнувшись, сказала Елена. – Можно подумать, я этого добра не встречала, переводя романы. Да картины такого же плана я много, у кого видела! И всё же почему тебя интересует именно это направление?
– Ты знаешь, – начал Валерий, подумав, – всё началось с того дня, когда я, будучи с моей хозяйкой на даче и пойдя с ней за компанию на озеро искупаться, случайно краем глаза обратил внимание на то, как на том же озере спокойно загорали и купались голышом мать и дочка. Причём дочка была по возрасту приблизительно, как твоя Соня! Помню, тогда моя хозяйка хотела взъерепениться на маму с дочкой из-за этого, но я кое-как её уговорил оставить их в покое, так как они нас не трогали, и увёл её подальше, где мы спокойно уже купались. По пути обратно на дачу мы их больше не встретили. Однако я тот момент запомнил и после дома зарисовал. Так вот и пошло-поехало!
– Ясно! – сказала Елена. – Скажи, а ты меня бы сейчас мог нарисовать?
– Извини, сейчас нет, так как я не взял ни бумаги, ни карандаша! – виновато улыбаясь, сказал Валерий. – Давай в другой раз!
– Хорошо! – согласилась Елена. – Что ж, идём купаться!
– Давай освежимся! – согласился Валерий, и они оба пошли в воду, где от души купались, плескались и резвились, как дети, и им в этот момент было очень хорошо! Вернувшись на берег, Валерий попросил Елену поведать о себе.
– Да что там рассказывать! – слегка вздохнув, начала Елена. – Дочь автомеханика и учителя английского языка. Надо сказать, я и сама по воле маменьки окончила факультет ин-яза, и даже год поработала учителем английского… Однако, поняв, что это не моё, послала это всё к чертям собачим и стала библиотекарем. А, освоив ещё и французский язык, стала подрабатывать в издательстве переводчицей. В общем-то, такая моя биография!
– А как родители приняли твою смену профессии? – спросил Валерий.
– Папы на тот момент уже не было в живых, – начала Елена. – Я ещё в школе училась, когда он, возвращаясь с рыбалки, погиб в автокатастрофе по вине встречного пьяного водителя. Мама же была этим очень недовольна, так как она надеялась, что я буду после неё её же лямку в школе тянуть… Однако я ей сказала прямо, что мне её неудовольствие до фонаря, что я буду свою жизнь жить так, как сама сочту удобным и нормальным для себя. Помню, мы тогда так разругались, что дело даже дошло до обоюдных пощёчин. После этого мы очень долго не разговаривали, жили, как чужие, пока к нам однажды в гости не приехали тётя Люба и тётя Ира, мамины сестры, и не помирили нас. Слава богу, с тех пор мы с мамой жили нормально.
Потом я вышла замуж, родила Соньку… Мама переехала к тёте Любе, так как та давно жила одна: муж умер, а детей им почему-то бог не давал (хорошо, хоть тёте Ире с её мужем в этом плане повезло: родились две дочери!). Вот мама с тётей Любой и жила, пока та не умерла.
– А твой муж где? – спросил Валерий.
– В Караганде! – с горькой усмешкой ответила Елена. – Сволочь такая, сбежал, едва Соне исполнился год, к другой бабе, и сколько лет даже глаз не кажет. Я его последний раз видела при разводе. Да и ну его в болото! Пойдём лучше ещё раз искупаемся! – неожиданно на мобильнике Елены раздался звонок. Звонила Соня. – Да, Соня, что случилось? Тебя рвёт? Сейчас приеду! – она положила трубку. – Валера, извини, мне надо уехать.
– Я понял, – сказал Валерий. – Езжай! Я сам доеду.
– Увидимся! – сказала Елена, поцеловала Валерия и уехала.
Надо бы сказать, что они и вправду ещё не раз будут видеться, созваниваться, а иногда, когда Соня гостила у крёстной, Елена и Валерий проводили вместе ночь. Надо ли говорить, как им обоим было хорошо, когда долго и с наслаждением занимались любовью; как была счастлива Елена, когда Валерий ласкал и целовал её ещё молодое, загорелое и стройное тело, и ей хотелось ещё и ещё? Едва ли. Зато следует сказать, что вскоре Елена позовёт Валерия жить к себе, и тот охотно согласится! Спросите, а как же Соня? Разумеется, мама постаралась ей всё терпеливо и спокойно объяснить, что она отныне будет жить с мужчиной, что у них любовь и так далее, надеясь, что Соня её сможет понять, и, если что-то не так, простить… И, слава богу, Соня, как разумная девочка, постаралась всё понять и не таить обид на маму. И всё-таки однажды их отношения дали трещину.
Поводом для ссоры послужила следующая ситуация: Елена имела неосторожность как-то раз похвастаться дочери своим портретом в стиле ню, который нарисовал Валерий во время очередной их ночёвки. Зачем она это сделала? Возможно, надеялась, что дочь оценит и талант художника, и то, что мама ещё довольно хороша, что её можно изобразить обнажённой. Однако реакция Сони была противоположной: она в гневе порвала портрет, назвав при этом мать бесстыжей тварью. Мать тоже в долгу не осталась и от души надавала дочери пощёчин и за порванный портрет, и за личное оскорбление. Проходит день, другой, третий… Казалось бы, бури должны были стихнуть и мама с дочкой должны помириться. Однако почему-то ни та, ни другая не сделали для этого и шага, а отношения делались холоднее и холоднее… Вот так мать и дочь стали отдаляться постепенно друг от друга, и Соня начала всё записывать в дневник. Вероятно, кто-то спросит, мол, а что же Валерий не помог никак помириться двум родным сердцам, как мужчина, любящий свою женщину? То-то и оно: любил ли он свою женщину? Если бы он её действительно любил, то он бы ей и мозги на место вправил за сделанную глупость, и с дочерью убедил бы её помириться первой… И, быть может, не произошло бы вообще той трагичной истории, с которой всё началось. А так, нарисовать новый портрет своей музы в стиле ню – пожалуйста, ублажать её в кровати – пожалуйста! А налаживать отношения с дочерью – это сама, сама, сама.

Надо сказать, Гончаров отчасти не соврал сыщикам: Соня с ним при матери была просто прохладно-вежлива, чего вполне достаточно в отношениях с чужим человеком. Да, с чужим: поскольку Соня внутри себя так и не смогла принять его в свою семью. Да и вообще Валерий откровенно Соне не нравился. А после истории с портретом – тем более! По её отзыву во время одного из разговоров с подружками, это обычный пошлый дурак, у которого мозгов хватает лишь на то, чтобы рисовать голых женщин и рассказывать такие же пошлые анекдоты и тому подобную муру, от которой ей было не по себе, зато мама просто каталась со смеху. «Как мама опустилась до такого насекомого?», – негодовала Соня.
Елена говорила следователю, что Валерий любил Соню, и даже баловал её, покупая ей что-нибудь вкусненькое, что Соня принимала с благодарностью. Да и Валерий тоже говорил сыщикам, что он хотел быть Соне другом. Однако только ли желание дружбы влекло его к девочке? Знаете, я бы отнёся к словам этой парочки с лёгким недоверием. И вот почему: допустим, при матери Валерий вёл себя с Соней скромно, дарил ей конфетки, шоколадки и тому подобные сладости. Допустим, Соня из вежливости могла принять эти скромные дары и даже угостить ими мать и отчима. Однако как вёл себя Валерий с Соней, когда матери не было дома? Где гарантия, что он не приставал к девочке? Ведь она была хорошенькая, со стройными ножками, как такую не потискать! Так что я почему-то склонен к мысли, что так оно и могло быть, и даже могу смоделировать одну из таких ситуаций.
Например, пусть будет летний вечер, и Соня, ещё ничего не подозревая, ходит по квартире в топике и в шортах по причине жаркой погоды. Ужин давно готов, посуда помыта, Соня смотрит по телевизору кино и гладит при этом бельё. Валерий, пришедший пораньше с работы и поевший, сидел тут же, в гостиной, на диване, и бесцеремонно рассматривал Соню с головы до ног. Какое-то время Соня терпела, но потом ей это надоело и она в раздражении обращается к Валерию, желая пристыдить его:
– Слушай, может, мне догола раздеться, чтобы тебе было бы интереснее меня разглядывать?
– А почему бы и нет? Если у тебя есть, что мне показать! – с нахальной улыбкой отвечает Валерий, и, раззадоренный началом, он полез к Соне, чтобы изнасиловать её.
– Пусти, гад, пусти! – кричала Соня, пытаясь сопротивляться. Однако силы были неравны, и Валерий, сорвав с неё шорты с трусиками и повалив девочку на диван, ублажал с ней свою похоть до тех пор, пока не было всё кончено. Наконец Соня была на свободе. Сцапав свои вещи, она голой убежала в свою комнату, чтобы немного придти в себя. Ей было гадко на душе от того, что с ней сделали. Валерий же вдогонку ей лишь рассмеялся. Ему наоборот, было радостно от совершенного им «подвига» и никакого стыда или сожаления он не испытывал. Успокоившись и одевшись, Соня пошла в ванную, чтобы привести себя в порядок, так как не за горами было возвращение мамы с работы. Едва она открыл свою дверь, как увидела на пороге Валерия с той же нахальной улыбкой.
– Тебе понравилось? – спросил он, ухмыляясь.
– Я всё матери скажу! – сказала она.
– Я настоятельно тебе не советую так делать! – угрожающе сказал Валерий, схватив Соню за плечо. – Если ты это сделаешь, ты сама об этом очень горько пожалеешь. Лучше будет для всей семьи, если о нашей с тобой шалости никто не будет знать. Надеюсь, я понятно всё говорю. – Соня испугано кивнула головой. Валерий ласково похлопал её по щеке. – Вот и хорошо! Иди, дочь моя, куда тебе надо! А я пойду, погуляю.
С этими словами он отпустил девочку и пошёл в свою спальню переодеться. Соня ещё какое-то время стояла на пороге, упершись лбом в косяк. Она не плакала, а просто понимала, в какую грязь она вляпалась, и что ей с этим делать – она пока не знает. Собравшись с силами, она пошла в ванную. И всё же кое-кому она тогда поведала своё горе: своему дневнику. И сколько ещё таких ситуаций у неё было в течение этого года – бог его знает.

9
День был довольно пасмурным, даже дождливым. Дождь лил просто на всю катушку: кажется, всё небо в этот день скорбело, провожая в последний путь бедную Соню, а что уж говорить о тех, кто на земле. Соня лежала в обычном красном гробу, стоящим в траурном зале на специальной тумбе. Она была одета в белую блузку и чёрную пару из брюк и пиджака. Её тонкие розовые губы были в такой как бы лёгкой улыбке, словно утешала она этой улыбкой всех собравшихся, чтобы они сильно не плакали по её уходу. А пришло и вправду немало людей: это были и соседи, и одноклассники, и Волкова, и крёстная мать с мужем, и родная мать с сожителем, и родственники… И каждый из них подходил к покойной со скорбью, клал ей цветы и целовал её прощальным поцелуем. Многие, особенно женщины и девочки не могли сдержать слёзы, прощаясь с любимой подругой, ученицей, соседкой и родственницей. И, глядя на эту невероятно тяжёлую картину, очень хочется поднять руки к небу и сказать: «Господи, оживи рабу твою Софию на радость всем любящим её! Верни её на землю». Прощание подошло к концу, и пора отправляться на кладбище. Несколько мужчин взяли закрытый гроб с телом Сони и понесли его в один из автобусов. Туда же отправилась и часть людей, а другая часть – во второй автобус. Многие из собравшихся приехали на своих автомобилях, и потому по окончании прощания они вернулись туда и вся колонна двинулась на кладбище.
Вот и прибыли на место. Закрытый гроб поставили на два табурета напротив свежевыкопанной могилы и каждый, подойдя к погибшей, говорил ей прощальные слова.
– Прощай, моя любимая доченька! – в слезах сказала Елена. – Пусть господь примет твою душу!
– Ты всегда будешь в нашей памяти и в наших сердцах, Соня! – сказала Женя Славина, подойдя к гробу вместе с Лисицыной и Мельниковой. Все три подружки не могли сдержать своих слёз.
– Ты всегда будешь в нашей памяти и в наших сердцах, Соня! – сказала Женя Славина, подойдя к гробу вместе с Лисицыной и Мельниковой. Все три подруги не скрывали своих слёз.
– Прощай, Сонечка! – в слезах сказала Волкова. – Видит бог, ты была моей лучшей ученицей. Покойся с миром, моя девочка.
– Светлая тебе память, Сонечка! – плача, сказала Горелова. – Нам будет не хватать тебя.
Так к гробу подходили и говорили все присутствующие, после чего каждый из них бросил в могилу по горсти земли, а затем туда опустили уже заколоченный гроб. Могилу закопал, поставили крест с фотографией и табличками и возложили на неё цветы и венки. Окончив все похоронные мероприятия, все стали разъезжаться по домам.
– Елена Юрьевна, мы поедем, – как-то осторожно сказала Волкова. – Мне ещё моих надо по домам развести, чтобы они немного в себя пришли перед ЕГЭ. Ещё раз примите наши соболезнования.
– Спасибо, Ольга Станиславовна, что пришли, – с горечью в голосе ответила Елена. Волкова обняла её.
– Помоги вам бог пережить это горе!
– Спасибо, – ответила Елена, и Волкова, просившись с ней и собрав свой класс, уехала на одном из автобусов. Остальные, включая Елену и Валерия, тоже подались домой.
***
Квартира Цаплиных, гостиная, поминки. За столом сидят все родные, близкие и кое-кто из соседей Сони и поминают её. Вроде всё шло так, как должно идти... Но вдруг в какой-то момент Елену не пойми, с чего, как будто прорвало на такие ругательства в адрес погибшей, что просто диву даёшься:
– Сонька, гадина такая... Чтоб тебе, сучке, в земле спокойно не лежалось, чтоб тебя, дрянь такую, черти в ад забрали! Жили ведь хорошо, нет, надо было тебе, овце безмозглой, убиться самой и мне жизнь испортить.
У всех сидящих в гостиной был шок. Одна из сестёр Елены, невысокая брюнетка по имени Наталья, даже повелела пойти свой дочери Марине и дочерям другой своей сестры Кате и Ларисе уйти в комнату Сони, чтобы они не слышали всех этих пьяных гадостей своей тёти.
– Лена, опомнись! – взмолилась Людмила Горелова, сидевшая справа от кумы. – Как ты можешь такое говорить о своей только-только погребённой дочери?
– А представь себе, могу! – без стыда ответила Елена. – Это вы, особенно ты, всегда её, соплячку пустоголовую, едва ли ни в задницу целовала, это для тебя она была светом в окошке, любовью всей жизни; а я на неё всегда плевать хотела, а в последний год – так, тем более! Да, я её всегда ненавидела просто за то, что она родилась; да и сейчас ненавижу за то, что она лежит там себе спакойненько, а ко мне менты теперь шастают, выспрашивают, как она жила, и кто её любил или обижал? Какая я дура была, что не кинула Соньку в роддоме: сейчас бы горя не знала и с мужиками гуляла направо-налево!
Вроде Елена и выпила не сказать бы, чтобы сильно много, по идее, должна была соображать, что выговаривает, но с чего её так повело? Какой бес в неё вселился? И дочь облила грязью, и куму обидела.
– Ну, знаешь, моя милая, мне с тобой просто не о чем разговаривать! – вспылив, ответила Горелова и встала из-за стола.
– Да пошла ты на хрен! – также по-хамски сказала Елена, Горелова на неё обижено посмотрела, и вмести с мужем ушла. Мало-помалу разошлись по домам и соседи, чувствуя неловкость ситуации, которая сложилась. Остались только Валерий да сёстры Елены с их мужьями и детьми. Елена хотела налить себе ещё водки, но остановила другая её сестра, высокая и рыжеволосая Анастасия.
– Так, подруга моя, стоп! Ты и без того уже много выпила и сказала лишнего. Пойдём-ка лучше я тебя баюшки положу.
– Ася, иди в жопу вместе с советами! Я выпить хочу! – в том же манере ответила Елена сестре.
– А я тебе говорю – хватит! – настаивала Анастасия.
– Да кто ты такая, чтобы мне что-то говорить? – разозлившись, спросила Елена.
– Я твоя старшая сестра! – жёстко, но спокойно ответила Анастасия. – И если я говорю тебе – хватит пить, пошли спать, значит, хватит пить и пошли спать! – обращается к Наталье. – Наташа, убери водку и Ленину рюмку!
– Слышь ты, сучка, ты чего в моём доме расхозяйничалась?! – заорала Елена на Анастасию, за что та ей влепила весьма нехилую пощёчину, от которой Елена тотчас сникла и расплакалась, как дитя, опустившись на стул.
– Тише, тише, тише! – с нежностью сказала Анастасия, сев рядом, обняв и поцеловав сестру в щёку, по которой ударила. – Всё, моя любимая, прости меня, пожалуйста! Видит бог, я не хотела тебя ударить. Прости меня, и пойдём баюшки! Пойдём?
Елена покачала головой.
– Я могу чем-то помочь? – спросил Валерий.
– Спасибо, мы сами справимся, – ответила Анастасия.
– Тогда я пойду, прогуляюсь, – сказал Валерий и вышел.
Анастасия с заботой и любовью умыла Елену, переодела её в ночнушку, положила в постель и, поцеловав, перекрестила перед сном. Елена спала до обеда следующего дня.
Едва выйдя из дому, Валерий набрал Анжелике, спросил адрес её сестры и сказал, что он идёт к ней.
– Ну, иди, мой котик, а то я уже заскучала, – слащаво ответила Анжелика.
Однако дойти до квартиры любовницы Валерию будет не суждено: едва он попал в её подъезд, как на него напал неизвестный, убил ударом ножа в спину, скоренько обчистил его и скрылся. Труп обнаружил мужчина, ведший собаку на прогулку. Он и вызвал неотложку и полицию. Надо ли говорить, как быстро долетела до Анжелики новость о гибели Валерия, и как она горько плакала, давая показания следователю Антиповой, дежурившей в тот вечер и прибывшей с опергруппой? И одному богу известно, как она провела свою полную горечи и одиночества ночь.

10
– Доброе утро, Снегирёв! – сказал Иванов, проходя со своими мимо дежурки. – Как пришли вечер и ночь?
– Просто замечательно! – с ехидцей ответил младший сержант Снегирёв. – Начиная с трупака на Маяковского и кончая мордобоем на Столярной.
– Ясно, – сказал Иванов. – А чей трупак?
– Да мужика в подъезде ножом пырнули, – ответил Снегирёв. – Им сейчас Антипова занимается. Она и выезжала, как дежурный следователь.
– Хорошо, узнаем у неё! – сказал Иванов и пошёл. Навстречу ему вышла из своего кабинета невысокая, полноватая улыбчивая брюнетка в синей паре, состоящей из брюк и пиджака, и белой блузке с синим галстуком. Это была следователь Марина Александровна Антипова.
– О, Марина, доброе утро! – сказал ей Иванов. – Слушай, кого там у тебя завалили на Маяковского?
– Да молодого мужчину по имени Валерий Гончаров, – ответила Марина.
– Кого?! – не веря ушам, переспросил Иванов, Антипова повторила имя и фамилию погибшего. – Вот блин горелый!
– Знакомый? – спросила осторожно Марина.
– Можно и так сказать, – ответил Иванов. – Он проходил свидетелем по моему делу о юной самоубийце Софии Цаплиной.
– Ах ты ёлки-палки! – сказала Марина.
– А чего его на Маяковского занесло? – Спросила Дурова.
– По словам его девушки Анжелики Малининой, у них должно было там быть свидание, – ответила Марина.
– Ясно, – сдержано ответил Иванов. – Марина, ты сейчас к Андрееву?
– Да, – сказала она.
– Погоди: сначала проедем на Гагарина, так как он там жил со своей сожительницей Еленой Цаплиной! – сказал Иванов. – Ребята, мы на Гагарина, затем к Горынычу, а вы пока устраивайтесь.
– Хорошо! – ответил Маков.
– Я, пожалуй, с вами, – сказал Хвостов. – Заодно позвоню Горохову, чтобы понятых организовал: вдруг чего найдём любопытное.
– Верно мыслишь! – одобрил Иванов, и все трое уехали.
По дороге в адрес Хвостов переговаривал с Гороховым, кратко объяснив, что и как, а Иванов также вкратце поведал Антиповой о том, что Гончаров жил с матерью погибшей, Еленой Цаплиной, а Малинина была их соседкой и, возможно, любовницей Валерия.
– О как даже! – удивлённо воскликнула Антипова. – Я об этом не знала! Эта Малинина мне сказала, что он был её массажистом и что у них был роман, а также, что у них вчера должно было быть свидание. Не скрою, я внутри себя по-женски даже немного посочувствовала ей. – Иванов понимающе кивнул.
– Ну, правильно: дура она тебе, чтобы сказать, что она с чужим мужиком шуры-муры крутила?
– Да уж! – многозначительно произнесла Антипова, после чего повисла небольшая пауза. Иванов хотел закурить, но вспомнил, что Марина не выносит запах курева, и решил это сделать после разговора с Цаплиной.
– При убитом что-нибудь было? – спросил Иванов.
– Только пустой бумажник, – ответила Антипова. – Даже паспорта не бело. Его опознала та же Малинина, будучи понятой. Кстати: от погибшего ещё пахло алкоголем!
– Ясно, – хмуро ответил Иванов. – Ну, на счёт алкоголя всё объяснимо: в семье, очевидно, поминки по падчерице были. А паспорт его у тебя скоро будет! На счёт же бумажника мыслю так: вероятно, нашего Дон Жуана пырнул какой-нибудь накроша, «обчистил» его, взяв всё, что можно – то денег до мобильника и часов, да и свалил. Часы с мобильником где-то сплавил, дозу купил и лёг на дно. Кстати, а на подъезде была камера наблюдения?
– Была, но она была сломана, – с огорчением ответила Антипова. – Неужели «глухарь»?
– Чёрт его знает! – ответил Иванов, подъезжая к дому Цаплиных. – Если попробовать покопаться, например, в личных вещах убитого, возможно, и найдётся маленькая зацепка.

***
Едва они въехали во двор, как увидели возле первого подъезда неотложку.
– Чёрт, это ещё к кому? – сказал Иванов.
– Сейчас выясним! – отозвался Хвостов. – Вон Горохов стоит, курит, ждёт нас, может, он что знает.
Горохов, завидя своих, послал окурок точным броском в урну и пошёл навстречу.
– Здорово, Вася! – сказал Хвостов, пожимая руку другу. – К кому «скорая»?
– Боюсь, что в нашу квартиру, – сказал Горохов. – Но кому именно – не знаю, так как у хозяйки гости, как я понял из слов одной из понятых.
– Оперативно!;- отметил Иванов. – Сейчас во всём разберёмся.
– Господи, бедная женщина! – сказал участковый, поднимаясь на шестой этаж. – Только что дочь потеряла, теперь ещё и мужика завалили. За что ей это?
Иванов только пожал плечами, не находя ответа. Лифт остановился на нужном этаже, где сыщиков ждали курившие на площадке соседи Цаплиных, приглашённые в качестве понятых. Все направились к квартире Цаплиных. Иванов позвонил в звонок, дверь открылась и на пороге возникла рыжеволосая и высокая женщина. Звали её Анастасия.
– Здравствуйте! – сказала она.
– Здравствуйте! Уголовный розыск, следователь Иванов, – ответил Иванов, показав удостоверение. – Нам бы Елену Юрьевну Цаплину увидеть.
– К сожалению, Елене Юрьевне очень плохо, – ответила Анастасия. – Мы ей даже неотложку вызвали, так как её рвёт…
– Понятно, – сказал Иванов.
– Но я её сестра, и если что-то надо, скажите – а я передам.
– К несчастью, да, – с грустью произнёс Иванов. – Передайте, пожалуйста, Елене Юрьевне, что вчера погиб её сожитель, Валерий Гончаров. Вот, следователь Антипова расследует это убийство.
– Ах ты, Господи Исусе! – воскликнула, перекрестившись, Анастасия.
– Нам был нужен паспорт убитого, и мы бы хотели осмотреть его вещи, – сказала Антипова.
– Извините, я не могу вам помочь, – виновато сказала Анастасия. – Я здесь приезжая, приехала племяшку хоронить… Но я всё передам Елене, когда ей полегчает.
– Простите, вас как зовут? – вмешалась Антипова.
– Анастасия Николаевна, – ответила Анастасия.
– Так вот, Анастасия Николаевна, – начала напористо Антипова, – убили человека. И мне необходимо изъять документы и вещи, принадлежавшие погибшему, для работы. Мы лишнего не возьмём.
– Я всё понимаю, – спокойно отвечает Анастасия. – Но поймите и вы меня: как я буду объяснять сестре, что я в её квартиру впустила посторонних, и позволила тут что-то искать?
– Хорошо, мы заедем дня через два, – сказал Иванов, желая пойти навстречу сестре хозяйки. – Или пусть она позвонит следователю Антиповой, Марине Александровне. – Антипова записала телефон и подала его Анастасии. – До свидания.
– До свидания, – ответила Анастасия и закрыла дверь. Иванов отпустил понятых, простился с Гороховым, тоже сделали Хвостов и Антипова, и все разъехались по своим делам. Следующая остановка – кабинет Судмедэксперта Андреева.
– Блин, что делать? – выругалась Антипова.
– Ты о чём, Марина? – спросил Хвостов.
– Да просто у меня нет на руках ни документов погибшего, ни его вещей, которые дали бы мне хоть дохленькую зацепку, – ответила Антипова.
– Марина, а ты полистай его «социалку»: возможно, там найдётся что-то интересное! – предложил Хвостов. И не ошибся: Марина нашла страничку Валерия Гончарова; а, войдя туда, обнаружила там целую галерею фотографий и рисунков с изображением голеньких девочек-подростков. Хвостов, увидев это, от удивления протяжно свистнул.
– Ни хрена себе! Он что, педофил?
– Боже, какая мерзость! – возмутилась Антипова.
– Стоп-стоп! – сказал Хвостов, увидав знакомое ему лицо. – Перебрось, пожалуйста, эту светловолосую спящую красавицу в постельке ко мне!
– Зачем тебе? – удивилась Антипова.
– Это наша погибшая Цаплина-младшая, – сказал Хвостов.
– Вот оно что! – поняла Антипова. – Лови!
Фотография изображала Соню Цаплину во время сна. Очевидно, одеяло девочки сползло на пол, обнажив тем самым и её ножки, и её ягодицы, которые и без того оголились по вине задравшейся ночнушки. Как погибший (а возможно, и Елена или даже они вместе!) это сделали – остаётся загадкой. Прибыв на место, Хвостов показал фото Иванову.
– Вот скотина! – выпалил следователь. – Кира, надо проверить эту фотографию: если это не «липа», то приобщаем к делу.
– Понял, сделаем! – сказал Хвостов, и он, оставшись на улице, скинул фотографию криминалисту Ольге Орловой с пояснением, что с ней надо сделать и как срочно, а Антипова с Ивановым пошли к Андрееву.
***
Кабинет Андреева был светлым и просторным. В центре стоял стол для осмотра трупов, рядом письменный стол, где Андреев писал заключение. Он уже закончил, когда к нему вошли Иванов и Антипова. Хвостов остался на улице.
– Доброе утро, Олег Гаврилович! – сказала Антипова. – Чем порадуете?
– Если коротко, то дело было так, – начал Андреев. – Наш погибший скончался от кровопотери вследствие ножевого ранения под левой лопаткой. Причём, судя по раневому каналу, били снизу вверх, и бил явно профи, так как рана довольно глубокая. Перед смертью наш товарищ хорошо выпил и закусил. Как-то так. Остальное всё написано в заключении. – подаёт Антиповой бумагу.
– Спасибо, Олег Гаврилович! – сказала Анастасия, беря у Андреева заключение. – Я, пожалуй, пойду на улицу, Пал Саныч.
– Я сейчас догоню тебя, – сказал Иванов. Антипова простилась с Андреевым и вышла. – Слушай, Горыныч, ты можешь проверить нашего убитого на предмет изнасилования погибшей Цаплиной-младшей? Не могу отделаться от мысли, что это его рук дело.
– Я тебя понял, Саныч. Сделаю! – ответил Андреев, и на том они простились с Ивановым. Выйдя на улицу, Иванов закурил, перекинулся по паре фраз с коллегами по делу, и после все они поехали в отдел.
11
Тем временем, пока Иванов, Антипова и Хвостов делали свои дела, в кабинет к Макову и Дуровой постучали.
– Да, войдите! – крикнула Дурова. Дверь открылась – и в кабинет вошла невысокая, пышнотелая и кудрявая женщина средних лет. Её лицо и глаза были добродушными, а голос мягким.
– Здравствуйте! – сказала она. – Мне бы следователя, который ведёт дело о гибели Софии Цаплиной.
– Следователя пока нет, но вы можете рассказать всё нам, так как мы тоже работаем по данному делу, – предложила Дурова.
– Хорошо! – согласилась посетительница. – Простите, а с кем я разговариваю?
– Старший лейтенант Дурова, Анна Николаевна, – представилась Дурова, показав удостоверение.
– Гуляева, Людмила Игнатьевна, – назвалась женщина. – Вот мой паспорт.
Дурова взяла паспорт, чтобы списать данные, и пригласила Гуляеву к своему столу.
– Итак, что вы хотите нам сообщить? – спросила Дурова.
– Если честно не знаю, с чего начать, – призналась Гуляева. Однако, собравшись с мыслями, начала свой нелёгкий и печальный рассказ.
– Начну, пожалуй, с того, что я была для Сони крёстной матерью, любила её и считаю нужным защитить её доброе имя. – начало уже заинтриговало обоих сыщиков.
– И отчего вы хотите защитить имя вашей крестницы? – с интересом спросила Дурова.
– От той мерзости и грязи, в которой изваляли Соню её мать, Елена Цаплина и её любовник, Валерий Гончаров, и по чьей вине Соня погибла. – услышанное слегка удивило Дурову.
– А на основании чего вы обвиняете в гибели Сони мать и её, как вы выразились, любовника? – спросила она.
– Сейчас я вам всё расскажу, – сказала Гуляева и продолжила рассказ. – В начале весны, в середине марта (числа не помню) Сонечка попросилась ко мне в гости. Я всегда была рада её видеть, тем более, были выходные – почему бы не повидаться! Я согласилась. Соня пришла к нам с мужем в субботу, к шести часам вечера. Мы сели ужинать… Однако после ужина Соня попросила меня поговорить с ней наедине. Муж вышел с собакой, а мы остались дома… И вот тогда Соня мне рассказала, как её прошлым летом изнасиловал сожитель её матери, Валерий Гончаров.
– Как вы сказали? Изнасиловал? – спросила Дурова, не поверив ушам.
– Ну да! – уверенно сказала Гуляева. – Во всяком случаи, так мне сказала Соня. А что?
– Ничего страшного, продолжайте, пожалуйста! – ответила Дурова. – При каких обстоятельствах произошло изнасилование?
– Как мне рассказала Соня, всё произошло так: был жаркий день – и Соня дома ходила в шортиках и в топе. Она гладила бельё, смотря при этом телевизор. Валера сидел рядом на диване и бесстыдно рассматривал Соню. Её это стало бесить, и Соня тогда сказала Валере: «может, мне догола раздеться, чтобы тебе было бы интереснее меня разглядывать?». По словам Сони, она так хотела пристыдить Валеру, а вышло иначе – он её раздел и изнасиловал. А когда Соня попыталась пожаловаться матери на это всё, Валера наврал Лене, что это Соня ввела распутно и сама его соблазнила… Ну не бред? Итог – Лена выпорола Соню, и их отношения окончательно расстроились.
– Скажите, Людмила Игнатьевна, – обратился Маков, – а это был единичный случай, когда вашу крестницу изнасиловали?
– Соня мне говорила, что это повторялось всё то время, что они жили вместе, – ответила Гуляева. – В конце разговора Соня передала мне свой дневник, где всё написано более подробно и о том, о чём я только что рассказала, и о многом, чём ещё, и попросила, чтобы передала его в милицию, если что-то с ней случится. – Гуляева достала маленькую синюю тетрадь и передала её Дуровой. – Ещё Соня очень сильно меня попросила, чтобы я сохранила наш разговор в тайне, дабы ей не стало хуже. Я думаю, она боялась повторной порки от матери, и потому я той ничего не рассказала.
– Разрешите полюбопытствовать? – спросил Маков, беря дневник для ознакомления.
– Да, конечно! – ответила Гуляева, и Маков стал читать.
– Скажите, Людмила Игнатьевна, а Соня не могла всё это сочинить? – спросила Дурова.
– Нет! – твёрдо сказала Гуляева. – Соня физически врать не умела: ей было проще сознаться в своих каких-то проделках, чем как-то изворачиваться. Да и зачем?
– Ревность матери к её мужчине или обида на неё за что-то… – предположила Дурова.
– Нет, это точно не про Соню! – также твёрдо сказала Гуляева. – Я Соню знаю с годовалого возраста и на моей памяти это был всегда разумный и добродушный человечек, с которым не было каких-либо серьёзных проблем. Да, бывало, в детстве она и пошалить могла, и похулиганить, но при этом и меру знала, и где это можно делать, а где нельзя. А чтоб надолго затаить на кого-то обиду – тоже вряд ли: Соня, конечно, могла и обидеться, и вспылить, но она и быстро отходила от этого… По крайней мере, я не могу вспомнить случая, чтобы Соня на что-то на долго обиделась.
– А вас не насторожили слова Сони «если что-то со мной случится»? – спросила Дурова.
– Насторожили, – ответила Гуляева. – Я спросила её, что она имела ввиду? Она мне сказала: «Я боюсь, или они меня в гроб вгонят, или я туда сама лягу».
– То есть, погибшая ещё тогда говорила о своей смерти? – спросил Маков, прервав чтение. – Да, – с горечью сказала Гуляева и заплакала. Маков дал ей воды. Попив и слегка успокоившись, она продолжила. – Я умоляла Соню, чтоб она не брала греха на душу, а переезжала к нам, раз так всё плохо. Она сказала, что если будет сильно невмоготу, она так и сделает. А я, дура, тем и успокоилась, а нет бы, чтоб самой побежать по опекам, по судам, чтоб они там разобрались, что к чему, и, если нужно, лишили бы Лену родительских прав.
– Даже так? – удивившись, спросила Дурова. – Неужели Елена Цаплина была такой плохой матерью?
– Честно говоря, я и не знаю, что сказать... – замялась Гуляева. – Понимаете, передо мной как два разных человека: одна Лена – та, которую я знала до её романа с Валерием, как хорошую подругу и куму, а также любящую и заботливую мать… По крайней мере, я так думала. А когда Лена сошлась с Валерием, она изменилась до неузнаваемости! У неё Валера был всегда на первом месте в разговоре со мной, а потом уже Соня. Сначала я понимала Лену: нажилась без мужчины и, слава богу, встретила, как я думала, хорошего человека, влюбилась, вот он у неё и на первом месте... Однако, когда я увидела Валерия, придя как-то раз к Елене в гости, то он мне почему-то не понравился: вроде милый и обходительный, но в тоже время какой-то скользкий тип. Помню, я тогда Лене прямо сказала, что он у неё надолго не задержится. Она ответила: «насколько задержится – всё моё». Да, Валерий околдовал, овладел Леной абсолютно! Правда, я не предполагала тогда, чем всё кончится. И только после разговора с Соней, а потом, услышав, как Лена материла её на поминках за то, что Соня погибла, а к ней теперь милиция приходит, как на работу, и, прочитав Сонин дневник, я увидела, что Лена её совсем не любила.
– Большое спасибо вам, Людмила Игнатьевна за показания, – сказала Дурова. – Вы можете быть свободны.
Гуляева с усталым взглядом кивнула, встала и уже собралась выходить, когда в дверь вошли Иванов и Хвостов.
– О! я вижу, у нас гости! – слегка иронично заметил Иванов. – Здравствуйте!
– Здравствуйте! – ответила Гуляева.
– Да, Пал Саныч! – ответил Маков. – Вот, свидетель Гуляева, Людмила Игнатьевна, крёстная Софии Цаплиной, пришла дать показания по нашему делу, даже вещдок предоставила – дневник погибшей. – обратившись к Гуляевой. – Это наш следователь, Павел Александрович Иванов.
– Примите мои соболезнования, – сказал Иванов. Гуляева благодарно кивнула. – Что ж, давайте побеседуем!
– А мы уже, Пал Саныч, побеседовали, – сказала Дурова.
– О, как хорошо! – воскликнул Иванов. – Тогда до свидания, Людмила Игнатьевна.
– Всего доброго! – сказала Гуляева и вышла из кабинета.

12
Едва закрылась дверь кабинета, как Дурова в двух словах рассказала Иванову всё то, о чём они говорили с Гуляевой, и даже передала протокол допроса. Иванов, сев за свой стол и зажав левой рукой свой подбородок, стал внимательно читать. Лицо его было спокойным, даже холодным.
– Так! – сухо произнёс Иванов, дойдя до слов об изнасиловании. – Значится, всё-таки девчонку насиловали в семье.
– Если верить словам Гуляевой, выходит так, Пал Саныч, – сказала Дурова. – Честно скажу, нам с Денисом самим было не по себе от такой дичи.
– Кстати, Пал Саныч: об этом же и сама погибшая пишет в дневнике, – заметил Маков. – Знаете, я бегло, правда, но полистал: там что ни запись, то какой-то порно-расссказ.
– Денис, позволь глянуть дневничок! – попросил Иванов, и, получив от Макова тетрадь, приступил тотчас к чтению.

Из дневника Софии Цаплиной
«Если честно, я даже не знаю, как начать эти записи. Стыд такой, что не знаешь, куда деться. И больше всего мне стыдно за мою мать, которую я обожала. А дело вот в чём: мама прислала мне в личку фото своего портрета, нарисованного Валерой, где она полностью голая. Нечего сказать, нашла, чем похвалиться! Никогда бы не подумала, что живу с такой бесстыжей тварью. А маме я сказала, что если она дура, то пусть хотя бы не всем этим хвастается. Мама мне за это надавала пощёчин. Нормально? Сама без ума, а дочь виновата! Фотку я удалила, но как с этим теперь жить – я не знаю. Валера также кажется мне каким-то извращенцем, раз рисует такую гадость. Вообще с появлением у нас Валеры у нас с мамой как-то всё пошло шиворот-навыворот: мама просто помешалась на Валере, вплоть до того, что они каждый день занимаются любовью безо всякого стыда и не взирая на то, что я за соседней стеной слышу их охи-вздохи, и мне от этого не по себе… Помню, я как-то попробовала маме сказать, чтобы они хотя бы делали всё это, когда я в гостях у тёти Люси, на что мне было сказано: «ты скоро сама этими делами будешь заниматься. Так что привыкай;».
– В каком смысле? – спросила я.
– Скоро узнаешь! – сказала мама и ушла на работу.
Меня эти её слова очень напрягают. Похоже, она ко мне охладела, как к надоевшей игрушке. А может, я и вправду была игрушкой? И что меня ждёт дальше – я не знаю».
– Ничего себе! – сказал Иванов, прервав чтение. – Вот тебе и любящая мать! Интересно, а у самой Цаплиной-старшей есть фотография, о которой пишет дочь? Ведь она наверняка ей кому-то ещё могла похвастаться.
Не дожидаясь просьбы следователя, Дурова быстренько нашла и страницу Елены Цаплиной, и (о, боже!) фото того самого портрета в стиле ню, о котором писалось в дневнике Соней. Причём, что шокировало сыщиков: фото было не среди остальных фотографий, чтобы его хотя бы не сразу можно было найти, а на странице, мол, любуйтесь на меня во всей красе! И разве дочка была не правой, называя мать дурой? Как можно было видеть по комментариям, такого же мнения были многие подруги и коллеги Цаплиной-старшей по издательству. Однако, судя по тому, что фото ещё висело, мамаше, очевидно, было глубоко плевать на мнения других.
– А ещё приличная женщина! – невольно сказал Иванов. – Очевидно, ребятки, мы с вами столкнулись с какой-то сексуально озабоченной семейкой.
– Да уж! – поддержала Дурова. – И, как можно видеть, мамаша одна из наиболее озабоченных, раз выкладывает своё ню на своей странице! Я бы сказала, что она больная. – Что ж, если опереться на ЭТО, да попробовать поверить дневнику погибшей в купе с показаниями Гуляевой, то это ещё одна улика в пользу того, что её довели до ручки именно дома! – сказал Иванов.
– А разве есть ещё какая-то улика? – спросил Маков.
– Возможно, да! – сказал Хвостов. – Мы с Антиповой по дороге в морг посмотрели соцсеть погибшего Гончарова, так нашли там до фига рисунков и фоток с голенькими девочками, среди которых была и, возможно, фотография погибшей Цаплиной-младшей в постели. Её сейчас Орлова проверяет на подлинность.
– Он что, педофил? – оторопев, спросила Дурова.
– Очевидно, да! – сказал Хвостов. Услышав такое, Маков очень сильно выругался, хотя обычно он матом не пользовался никогда! – Денис, я тебя понимаю, сам бы этому гаду яйца оторвал за такое. Да, кстати: я краем глаза успел заметить, что на странице Гончарова указан детдом №5.
– Думаешь, он оттуда? – спросил Иванов задумчиво. – Ну, попробуйте с Маковым туда проехаться, может, найдёте чего на этого фраера. Чем чёрт не шутит!
– Сделаем! – сказал Хвостов.
– Кира, только дойдём тут недалеко до мамы: я свою машину там оставил, – сообщил Маков.
– Без проблем! – ответил Хвостов, и ребята вышли.
– Ёлки-палки, что же я раньше не подумал? – воскликнул Иванов.
– О чём, Пал Саныч? – спросила Дурова.
– Да надо было от Горыныча проехать в паспортный стол и всё там узнать про нашего Гончарова! – сказал Иванов.
– А если я съезжу? – предложила Дурова.
– Будь другом! – попросил Иванов. – Заодно Антипову возьми – ей тоже будет интересно.
– Только такси вызову, – сказала Дурова. Иванов позвонил следователю Антиповой и предложил ей проехаться вместе с Дуровой до паспортного стола за информацией о её погибшем. Та согласилась, и через минуту обе женщины уехали. Иванов же продолжил изучать дневник Цаплиной-младшей и начал с записи, где было написано «Неделю спустя»: «Попыталась помириться с мамой. Лучше бы я этого не делала: я – ей «мамочка, любимая, прости, пожалуйста…», так как понимаю, что и сама была тоже неправа. Я надеялась, что мы обнимемся и поцелуемся… А что же мама? Она посмотрела на меня какими-то чужими, холодными глазами, сказала мне с ухмылкой «ну-ну» и ушла. Я стояла в гостиной, как дура, и не знала, что с этим делать, как понять? После чего убежала к себе, плюхнулась на кровать и заревела с такой горечью, какой у меня не было никогда. Получается, это только мне от ссоры с мамой было плохо, а ей хорошо? Похоже, я была права, когда писала, что мама охладела ко мне, как к надоевшей игрушке… Я ей больше не нужна».
Последние две фразы удивили и огорчили самого Иванова. И здесь не знаешь, чему удивляться больше: тому, что девочка сама сформулировала свою догадку о своей ненужности, или дрянной матери, променявшей, по сути, родную дочь на пошляка-любовника, и готовой позировать ему с голым задом? То, что мамаша – женщина с пониженной ответственностью, это понятно, как дважды два. Но чем ей дочь мешала? Тем, что та не принимала ни материного любовника, ни новые правила жизни? А может, эта парочка так и хотела свести несчастную в могилу? Если подумать – почему бы и нет? Довели девочку до «ручки» – и порядок! И, возможно, никто бы ничего не узнал, не выйди на свет божий этот дневник.
Читая следующие записи, Иванов ещё сильнее уверялся в том, что всё шло из семьи: «Валера настоящий извращенец! Сегодня днём получаю от него сообщение с фотографией, где я была запечатлена спящей на своей кровати с голой попой, поскольку ночнушка задралась, а одеяло сползло на пол. И, очевидно, спала крепко, раз ничего не услышала! Но дело не в этом, а в том, какую гадость он мне написал: «Какие у тебя красивые, стройные, загорелые ножки, а какая упругая попочка! Я просто-таки любовался этой картиной! Как бы я хотел их погладить, потрогать и поцеловать…». Я его в ответ послала куда подальше, а всю эту мерзость удалила. Да, я ему ещё написала, что пожалуюсь маме, если ещё раз увижу что-то такое. Не знаю – понял ли меня?»
Иванов тотчас вспомнил описываемый погибшей снимок и мысленно согласился с ней в том, что это была мерзость. А вкупе со словами Гончарова – тем более! Но вот вопрос: девочка ссылается на свой крепкий сон. Её ли это природный сон такой или погибшую чем-то опоили? Например, подмешали девочке в чай лошадиную дозу снотворного – вот тебе и крепкий сон! Почему бы нет, хотя бы как версия? Она спит, а ты твори с ней всё, что угодно! Вполне может быть, что и мамаша могла чем-то здесь помочь: скажем, мама у дочки всё заголяет, а любовник снимает… По крайней мере, такого варианта тоже нельзя пока исключать. От такой гадости Иванова невольно передёрнуло. Он прервался, чтоб налить себе из термоса чая и попить, после чего вернулся к дневнику Цаплиной-младшей, где читал уже записи одну за одной. Вот они: «Валера не просто извращенец, а ещё гад и падонок! Он сегодня меня изнасиловал. Дело было так: я в гостиной гладила бельё, одетая, как всегда, в шорты и топик, так как было жарко. Валера сидел на диване и смотрел телевизор. В какой-то момент я заметила, что он разглядывает меня с ног до головы. Меня это взбесило, и я решила его пристыдить, сказав ему: «слушай, может, мне догола раздеться, чтобы тебе интереснее было меня разглядывать?». Однако мои слова возымели обратный эффект: сказав мне «давай попробуем!», этот урод сорвал с меня шорты с трусами и, повалив на диван, изнасиловал. Даже стыдно писать то, что он мне говорил при этом… Я так и удрала потом голой к себе, сцапав мои вещи. Мне было стыдно, а этот козёл сидел и ржал мне вслед. А после, когда я ему пригрозила, что всё матери скажу, он мне сказал: «Если ты откроешь рот, то очень об этом пожалеешь. Будет лучше, если о нашей шалости никто ничего не узнает. Надеюсь, ты поняла меня». По хлопав меня по щеке, Валера вышел погулять. Я сижу, пишу эти строки и не знаю, что мне делать… А главное, что мне будет, если я расскажу всё маме?». От последующих записей у Иванова сделался шок, и невольно вновь сошло с языка: «Ничего себе любящая мать!».
«Прошло два дня. Я долго думала – рассказать ли маме о том, что сделал Валера со мной? Решила рассказать… И теперь жалею об этом. Я думала, мама мне поверит и выгонит этого гада, а ещё лучше – заявит в милицию… Увы: Валера ей наврал, что это я сама, раздевшись догола, извивалась перед ним, как змея, и соблазняла его… И мама поверила ему, а меня отодрала, как собачонку. Про то, какими словами она меня при этом ругала, я и не говорю! Как я ни умоляла маму пощадить меня, ничего не помогала. Мама перестала пороть меня только тогда, когда её силы закончились. После чего она ушла, а я так и лежала голой на постели и плакала от боли и оскорблений. Неужели я предана своей матерью? Но почему? За что? Не знаю».
Или вот ещё: «Утро. Войдя в кухню, чтобы вскипятить себе чайник, я встретила Валеру.
– Доброе утро! – сказал он, улыбаясь. Я хотела ему в эту улыбку плюнуть… Гад бесстыжий!
– Пошёл ты! – резко сказала я и хотела включить чайник, но была поймана Валерой за руку, затем он припёр меня стене и, держа почти удушающей хваткой за горло, ласково говорил со мной:
– А ведь ты сама виновата! Если бы ты молчала в тряпочку, и я бы маме ничего не сказал. А так – пеняй на себя! Однако есть выход, чтобы всё наладить!
– Какой? – спросила я.
– Очень просто! – весело сказал Валера. – Ты мне даёшь вечерами пошалить с тобой, а я помирю тебя с мамой. Ну, так как?
Стыдно признаться, но я сдалась, поскольку очень хотелось помириться с мамой. В девять часов вечера, когда я буду ложиться, он придёт. Со стыдом жду сегодняшнего вечера. А в школу я так и ушла голодной, так как после того разговора мне никакого чая уже не хотелось. Поела в столовке».
«Какая же ты скотина, Валера! – думал Иванов, дочитывая эту запись погибшей и перейдя к следующей, где Соня не без стыда описывала всё происходящее вечером того же дня. – Да туда тебе, гадёнышу, и дорога за твои художества!». Даже ему, следователю и взрослому человеку, было не по себе, когда он читал и о том, как Валера целовал и всячески жулькал Соню, и о том, как они легли голышом в постель, где Валера творил с Соней, что хотел, и о том, как этот гад нахваливал её губки и попку, которую затем и «трахал»... А что уж говорить о том, что самой погибшей, по её словам, было гадко это вспоминать?
Однако две последние точки поставили две же последние записи: «Прошло два дня. Валера меня не обманул: помирил нас с мамой. Он уговорил её простить меня, обставив всё произошедшее, как мою нелепую шутку. И мама простила меня… Я понимаю, что это было так, для виду… Но хоть так, чем вообще никак! Я же буду очень стараться простить маме все её побои и оскорбления, нанесённые мне. Однако я никак не ожидала услышать от Валеры следующее: «Если ты хочешь, чтобы твоя любовь с мамой была постоянной, то и ты сама должна постоянно заниматься со мной любовью. – я так и обалдела. – А ты что думала? Бесплатно ничего не делается!». Сказать, что я влипла, – не сказать ничего!».
«Случайно подслушала один разговор мамы и Валеры. Они сидели на кухне и говорили обо мне, а я шла туда – взять себе питья. И что я слышу:
Валера. Знаешь, Лена, боюсь, что Соньку надо будет убирать: или убить, или закрыть в психушке до конца дней. Я пока не решил!
Мама. Я тебе не дам что-либо сделать с моей дочерью!
Валера. Да! Ты вспомнила, что она твоя дочь? А какого дьявола ты её под меня всё это время подкладывала, мамаша ты хренова? А?! – молчание. – Или забыла, чья была идея дочу изнасиловать?
Не дослушав разговор, я тихонько вернулась к себе. На душе так гадко, что самой жить не хочется. Уж лучше сама убьюсь, чем дам себя сгноить в психушке». На этом дневник закончился. Едва Иванов закрыл тетрадь, как ему позвонила криминалист Ольга Орлова: она сообщила ему, что фотография погибшей Софии Цаплиной, где она в стиле ню, настоящая.
– Спасибо, Оля! Сейчас я к тебе подойду, – ответил Иванов. Только он положил трубку и вышел из-за стола – звонит Горыныч и сообщает, что это Гончаров имел близость с погибшей Цаплиной-младшей. – Горыныч, я твой должник! Я сейчас к Орловой, а потом к тебе.
Из кабинета Иванов вышел с мыслью: «Неужели пазл сложился?»
***
Однако пора бы вернуться к погибшему Гончарову. Надо сказать, что он не соврал Елене, рассказывая ей про детдом. И всё же кое-что он приврал: своих родителей, а точнее, свою мать, Надежду Егоровну Гончарову, он знал. Другой вопрос, что её лишили родительских прав, когда Валере было девять лет, за разгульный образ жизни. И лишили по сигналу одной из соседок, которая частенько, когда мамаша пропадала на два-три дня, загуляв у какой-то знакомой собутыльницы, могла и помыть, и покормить мальчика. Какое-то время Валера ждал маму, надеялся, что она его заберёт из детдома… Однако, делаясь старше, он яснее понимал, что мать на него плюнула и забыла, и он тогда её тоже забыл. Эту же историю рассказала сыщикам директор детдома, Варвара Ивановна Лосева, которая до того была воспитателем Гончарова. Весть о его убийстве была для неё настоящей болью.
– Он мне был, как родной сын, – сказала она, вытирая слёзы. – После выпуска Валера сначала чаще ко мне приходил, потом пореже, но всё равно не забывал меня, слава богу.
– Скажите, пожалуйста, Варвара Ивановна, а каким погибший был человеком? – спросил Маков. – Был ли он общительным или наоборот, замкнутым и так далее?
– Я вам скажу так, – подумав, начала Лосева. – Валера был вроде бы и общительный, но общался и играл только с теми ребятами, с кем сам хотел общаться и играть; в учёбе он был небестолковый, но и нельзя сказать, что он был прямо всезнайка: спросят – ответит, нет – и вылезать не будет. Но в целом же Валера был хорошим мальчиком.
– Спасибо, Варвара Ивановна. Примите наши соболезнования! – сказал Маков.
– Простите, а когда я могла бы забрать Валерочку для похорон? – спросила Лосева.
– Как только с телом погибшего будут проведены все необходимые для следствия мероприятия, вам его выдадут, – ответил Маков.
– Тогда возьмите, пожалуйста, мой номер телефона, чтобы связаться со мной! – попросила Лосева. Она скоренько написала свой номер на листке из блокнота и отдала его Макову. – Всего хорошего.
– Спасибо, до свидания, – ответил Маков, и сыщики ушли. Уже в машине Кирилл спросил Дениса:
– Слушай, а что ж ты не спросил эту Лосеву о том – проявлял ли её воспитанник когда-либо нездоровый интерес к голеньким девочкам?
– Во-первых, Кира, – начал Маков, – ты сам слышал, как она о нём говорила: «Он мне был, как родной сын». И мне надо было спрашивать её о такой мерзости? Пусть хоть у неё останется светлая память об этом гадёныше. – Хвостов согласился. – Во-вторых, даже если бы она что-то такое знала – не факт, что она бы этим с радостью поделилась добровольно, поскольку тоже не дура, чтобы это всё выкладывать без оглядки.
– Да, Денис, тут ты прав! – вновь согласился Хвостов. – А потом, чёрт его знает: может, он с этой Лосевой был хорошим мальчиком, а без неё вот таким падонком.
– Вот! – поддержал Маков. – Так что потерпи: не сегодня – завтра мы дожмём Цаплину-старшую и постепенно докопаемся до подноготной её полюбовника.
Хвостов кивнул головой и дальше они поехали молча. Тем временем Дурова и Антипова, наведя справки в паспортном столе, выяснили, что погибший Валерий Гончаров до изъятия его из семьи жил по адресу – Первомайская, 9, квартира 8, и жил он там с матерью, Надеждой Егоровной. Однако, прибыв в адрес, они узнали, что квартира давным-давно продана, а хозяйка уехала куда-то и с тех пор о ней ни слуху, ни духу. Несолоно хлебавши сыщицы вернулись в отдел, где поделились данной информацией с остальными. Маков и Хвостов также поделились добытыми сведениями из детдома.
– Кстати, Марина, директриса просила позвонить ей, когда можно будет забрать убитого для похорон, – сказал Маков, протягивая Антиповой бумажку с номером.
– Лосева, Варвара Ивановна? – спросила Марина, читая данные. – Хорошо, я позвоню, спасибо. Да, Кирилл! Я тут кое-что вспомнила: когда мы приехали, я пошарилась по странице Гончарова и нашла там ссылку на один его блог.
– И что? – спросил Хвостов.
– А то, что среди постов я нашла и те, в которых он пишет и про вашу погибшую Софию Цаплину, – ответила Антипова и показала блог Гончарова, все прильнули к смартфону.
– Вот скотина! – сказал Маков. – Мало того, что девчонку насиловал, да ещё и пиарился на этом. Марина, можно я сношу всё это Орловой, чтобы распечатать для дела? – Да, конечно! – ответила Антипова, и Маков, взяв смартфон, убежал к Орловой.
– Что ж, – произнёс Иванов, подводя предварительный итог. – Пожалуй, настало время поговорить с мамашей нашей погибшей более конкретно! Тем более, что и поводов для этого вполне достаточно.

13
Слава богу, Елена немного пришла в себя. Голова ещё болела, но тошнота успокоилась. Найдя свой розовый халат и набросив его, она тихонько поползла на кухню, чтоб попить.
– Ленка идёт! – сказала Наталья Анастасии, та оглянулась, встала, помогла сестре дойти до своего же стула и сесть. – Как ты, Ленуля?
– Средней паршивости, – хмуро ответила Елена. – Дайте что-нибудь попить!
– Чай будешь? – спросила Анастасия. – Давай с мёдом, для поднятия сил!
– Давай! – тем же тоном ответила Елена. Анастасия сделала сестре чай, подала мёд, Елена попила немного – ей полегчало… И вдруг она спросил сестёр: – Девочки, а где Валера?
Обе сестры сникли, понимая, что им придётся сообщить Елене ещё одну горестную новость… Однако деваться некуда, тем более, что Елена повторила вопрос. Первой слово взяла Анастасия.
– Лена. Тут утром приходили из уголовного розыска… Валеру убили.
– Когда убили? – в шоке спросила Елена.
– Он вчера вечером вышел прогуляться, а потом его нашли убитым, – пояснила Анастасия.
– Господи! За что мне это всё? – произнесла Елена, начиная рыдать. – За что, господи? За что?!
Она припала к Анастасии и стала сильно-сильно рыдать. Наталья подсела рядом и стала гладить сестру по спине, желая хоть немного снять боль, нахлынувшую на неё с новой силой и ставшей, кажется, нестерпимой. На рыданья выбежал из гостиной муж Анастасии, чтобы справиться, что случилось, но та его жестом услала назад, давая понять, мол, всё под контролем.
– А кто приходил из розыска – мужчина или женщина? – спросила Цаплина, придя в себя.
– И мужики были, и женщина была, – ответила Анастасия. – Вот, она тут тебе телефон свой записала.
– Антипова, Марина Александровна? – спросила Цаплина.
– Да! – ответила Анастасия. – Они хотели изъять паспорт и вещи Валеры, но я не дала, так как квартира не моя, и потом объясняй тебе, кто тут был и что брал… Слава богу, другой следователь оказался мужчина понятливый, и предложил вариант, что они через пару дней зайдут.
– Хорошо, я сейчас умоюсь и перезвоню, – сказала Цаплина. – Ах, Валера-Валера! Какой чёрт тебя понёс гулять?!
– Ты на чёрта всё не вали! – отозвалась Наталья. – Никто не знает, где и как наши жизни оборвутся, вот и оставь нечистого в покое! А лучше – помолись за упокой души убитого! Ничего, всё понемногу пройдёт.
Наталья поцеловала Елену, та вяло улыбнулась, встала и пошла сперва в ванную, а затем к себе в спальню.
– Знаешь, Ася, я бы с Леной побыла ещё немного, благо, и я, и Юра в отпуске – можем позволить чуть-чуть задержаться, – сказала Наталья. – Просто боязно её оставить вот так…
– Согласна с тобой, Наташа! – поддержала Анастасия. – Ленку так оставлять нельзя! Ничего себе: сначала дочь потеряла, а следом и мужика – это какая психика выдержит? Знаешь, я и сама попробую попросить на работе несколько дней за свой счёт, и Гришу попрошу об этом же. Да – хорошо, поможем вам немного, нет – не взыщи. – Наталья согласно кивнула.
– Пойду – гляну, как она там. – Наталья пошла в спальню Елены. Не прошло и полминуты, как оттуда донёся вопль. – Ася, помоги!
Анастасия влетела в спальню, как шаровая молния, следом влетели и мужья обеих сестёр. А случилось следующее: Елена попыталась повеситься на поясе от своего халата, привязав его к люстре. И лишь своевременный приход Натальи и её крик о помощи помешал сделаться роковому делу до конца. Анастасия мигом слетала в кухню за ножом, а Юрий, как самый высокий из мужчин, встал на лежавший на полу стул и обрезал удавку. Слава богу, несостоявшуюся самоубийцу спасли и привели в чувство. Мужчины, услышав, что их помощь больше не нужна, вернулись в гостиную.
– Ты что хотела сделать, идиотка?! – выругалась Наталья. – А если б дети случайно вошли и увидели всё это… Ты подумала, что бы с ними было?!
– Девочки, я жить не хочу! – жалуется Елена. – Вы понимаете, что мне тяжело?!
– Тяжело ей! – повторила, передразнив сестру, Анастасия. – А нам будет легко и весело сперва Соньку схоронить, а затем тебя! Или, может, нам легко и весело без папы с мамой жить?
– А мы живём! – поддержала Наталья. – Для детей, для мужей, друг для дружки, для тебя, дурёхи… Вот подумай об этом хотя бы! – обращается к Анастасии. – Ася, делаем так, как мы с тобой говорили: остаёмся ещё на неделю. Хватит нам одной самоубийцы!
Та, молча, кивнула, после чего обе сестры вышли, а Елена повалилась на постель и долго рыдала… Скорее, от жалости к себе. Об Антиповой же она в тот день так и не вспомнила.
***
Прошло два дня. Как и было обещано ранее, Иванов, Антипова и опергруппа с понятыми пожаловали вновь на квартиру Цаплиной-старшей. Та встречала сотрудников розыска в добром здравии и спокойном настроении. Её волосы были заколоты в беличий хвост, на лице был лёгкий макияж, а одета она была в голубое трико и белую футболку с пальмами.
– Мне сестра сказала, что вы хотели взять вещи и паспорт Валеры? – спросила она Антипову.
– Да, Елена Юрьевна! – ответила Антипова. – Пожалуйста, примите наши соболезнования и покажите, где погибший хранил свой паспорт и свои вещи!
– Да, конечно! – ответила Елена и проводила следователя, оперативников и понятых в свою спальню, где погибший хранил свои вещи. Туда же, возможно, для поддержки сестры, отправились Наталья и Анастасия.
Паспорт погибшего был найден быстро: он лежал на верней полке шкафа между стенкой и стопкой одежды. В том же шкафу, но внизу, был найден ноутбук Гончарова. Однако открыть его не представлялось возможным, так как он имел пароль, а его знал только погибший.
– Ладно, братишку попрошу – пусть он попробует открыть, – сказала Антипова. Помимо ноутбука Антипова увидела на прикроватной тумбочке альбом и лежащую поверх него тыльной стороной обложки к верху недочитанную книгу, в которой закладка была вложена на том месте, где до конца оставалось страниц пятьдесят.
– Скажите, Елена Юрьевна, а это тоже вещи погибшего? – спросила Антипова.
– Да, это Валера читал и рисовал, – ответила Цаплина.
– Я взгляну? – спросила Антипова.
– Да, конечно! – ответила хозяйка.
Антипова подошла к тумбочке и стала рассматривать лежавшие там вещи. Книга, которую читал погибший, был роман Владимира Набокова «Лолита», рисунки в альбоме изображали в основном девочек в стиле ню… Словом, всё было понятно с интересами покойного.
– Я могу это забрать? – спросила Антипова, показывая на альбом.
– Пожалуйста! – равнодушно ответила Елена. Антипова вложила альбом в свою сумку и затем приступила к допросу Цаплиной.
– Елена Юрьевна, скажите, каким погибший был человеком?
– Валера был добрым человеком, нежным и ласковым… – сказала Цаплина, слегка всплакнув. – Ума не приложу, за что его убили?
– Я обещаю вам, что мы это непременно выясним! – сказала Антипова. – Скажите, а у погибшего не было недоброжелателей? Может, ему кто-либо угрожал по телефону или ещё как-то?
– Нет! – твёрдо ответила Цаплина. – На моей памяти ничего такого не было. Мы жили дружно и спокойно, Валера любил меня и дочку…
– Вот здесь я даже спорить не буду с вами, Елена Юрьевна! – ядовито заметил Иванов. – Марина Александровна, простите, что вмешиваюсь, но, думаю, и вам будет небезынтересно узнать кое-что и о данной женщине, и о её сожителе, и о её дочери.
Антипова кивнула головой.
– Что вы хотите сказать, Павел Александрович? – нервно спросила Цаплина.
– Да то, что Валера ваш так любил вашу дочь, что довёл её до суицида, – сказал Иванов. – А, вернее, вы её довели оба до этого!
– Бред какой-то! – возмутилась Цаплина.
– А вот и нет! – улыбаясь, ответил Иванов. – У меня есть сюрприз для вас. – он вынул из папки маленькую синюю тетрадь, развернул её и, держа в руках, показал Цаплиной. – Это дневник вашей дочери, который нам предоставила ваша подруга и кума, Людмила Гуляева. Думаю, вы узнаёте почерк Сони? – Цаплина вгляделась.
– Да, это Сонин почерк. И что? – также твёрдо спросила она.
– А вы не догадываетесь, о чём она пишет? – спросил Иванов. Молчание. – Хорошо, я вам вкратце расскажу: она пишет о том, как вы её голую снимали, и о том, как ваш дружок Валера насиловал её с вашего ведома… Ну как, продолжать дальше? И я ещё молчу о «мемуарах» нашего погибшего, которые тоже приобщены к делу.
Поняв, что проиграла, Цаплина сникла. У её сестёр сделался шок.
– Лена, ты что, с извращенцем водилась? – спросила Наталья, едва веря ушам.
– Девочки, милые, простите меня, пожалуйста! – рыдая на коленях, молила Цаплина.
– Будь ты проклята, гадина! – гневно сказала Анастасия. – Ты нам больше не сестра! Чтоб тебе сдохнуть за то, что ты с дочерью сделала!
Елену Цаплину осудили на восемь лет колонии строгого режима. Какова её дальнейшая судьба – неизвестно; равно, как неизвестно – вспоминала ли она в заключении о Соне. Сёстры Елену так и не простили и даже не приезжали на свидание. Зато на могилу Сони приходят все те, кому она по-настоящему была дорога, приносят свежие цветы… А через год Людмила Гуляева с мужем и дяди с тётями там поставили памятник.
24-го апреля 2024г.