Пегас

9
День был довольно пасмурным, даже дождливым. Дождь лил просто на всю катушку: кажется, всё небо в этот день скорбело, провожая в последний путь бедную Соню, а что уж говорить о тех, кто на земле. Соня лежала в обычном красном гробу, стоящим в траурном зале на специальной тумбе. Она была одета в белую блузку и чёрную пару из брюк и пиджака. Её тонкие розовые губы были в такой как бы лёгкой улыбке, словно утешала она этой улыбкой всех собравшихся, чтобы они сильно не плакали по её уходу. А пришло и вправду немало людей: это были и соседи, и одноклассники, и Волкова, и крёстная мать с мужем, и родная мать с сожителем, и родственники… И каждый из них подходил к покойной со скорбью, клал ей цветы и целовал её прощальным поцелуем. Многие, особенно женщины и девочки не могли сдержать слёзы, прощаясь с любимой подругой, ученицей, соседкой и родственницей. И, глядя на эту невероятно тяжёлую картину, очень хочется поднять руки к небу и сказать: «Господи, оживи рабу твою Софию на радость всем любящим её! Верни её на землю». Прощание подошло к концу, и пора отправляться на кладбище. Несколько мужчин взяли закрытый гроб с телом Сони и понесли его в один из автобусов. Туда же отправилась и часть людей, а другая часть – во второй автобус. Многие из собравшихся приехали на своих автомобилях, и потому по окончании прощания они вернулись туда и вся колонна двинулась на кладбище.
Вот и прибыли на место. Закрытый гроб поставили на два табурета напротив свежевыкопанной могилы и каждый, подойдя к погибшей, говорил ей прощальные слова.
– Прощай, моя любимая доченька! – в слезах сказала Елена. – Пусть господь примет твою душу!
– Ты всегда будешь в нашей памяти и в наших сердцах, Соня! – сказала Женя Славина, подойдя к гробу вместе с Лисицыной и Мельниковой. Все три подружки не могли сдержать своих слёз.
– Ты всегда будешь в нашей памяти и в наших сердцах, Соня! – сказала Женя Славина, подойдя к гробу вместе с Лисицыной и Мельниковой. Все три подруги не скрывали своих слёз.
– Прощай, Сонечка! – в слезах сказала Волкова. – Видит бог, ты была моей лучшей ученицей. Покойся с миром, моя девочка.
– Светлая тебе память, Сонечка! – плача, сказала Горелова. – Нам будет не хватать тебя.
Так к гробу подходили и говорили все присутствующие, после чего каждый из них бросил в могилу по горсти земли, а затем туда опустили уже заколоченный гроб. Могилу закопал, поставили крест с фотографией и табличками и возложили на неё цветы и венки. Окончив все похоронные мероприятия, все стали разъезжаться по домам.
– Елена Юрьевна, мы поедем, – как-то осторожно сказала Волкова. – Мне ещё моих надо по домам развести, чтобы они немного в себя пришли перед ЕГЭ. Ещё раз примите наши соболезнования.
– Спасибо, Ольга Станиславовна, что пришли, – с горечью в голосе ответила Елена. Волкова обняла её.
– Помоги вам бог пережить это горе!
– Спасибо, – ответила Елена, и Волкова, просившись с ней и собрав свой класс, уехала на одном из автобусов. Остальные, включая Елену и Валерия, тоже подались домой.
***
Квартира Цаплиных, гостиная, поминки. За столом сидят все родные, близкие и кое-кто из соседей Сони и поминают её. Вроде всё шло так, как должно идти... Но вдруг в какой-то момент Елену не пойми, с чего, как будто прорвало на такие ругательства в адрес погибшей, что просто диву даёшься:
– Сонька, гадина такая... Чтоб тебе, сучке, в земле спокойно не лежалось, чтоб тебя, дрянь такую, черти в ад забрали! Жили ведь хорошо, нет, надо было тебе, овце безмозглой, убиться самой и мне жизнь испортить.
У всех сидящих в гостиной был шок. Одна из сестёр Елены, невысокая брюнетка по имени Наталья, даже повелела пойти свой дочери Марине и дочерям другой своей сестры Кате и Ларисе уйти в комнату Сони, чтобы они не слышали всех этих пьяных гадостей своей тёти.
– Лена, опомнись! – взмолилась Людмила Горелова, сидевшая справа от кумы. – Как ты можешь такое говорить о своей только-только погребённой дочери?
– А представь себе, могу! – без стыда ответила Елена. – Это вы, особенно ты, всегда её, соплячку пустоголовую, едва ли ни в задницу целовала, это для тебя она была светом в окошке, любовью всей жизни; а я на неё всегда плевать хотела, а в последний год – так, тем более! Да, я её всегда ненавидела просто за то, что она родилась; да и сейчас ненавижу за то, что она лежит там себе спакойненько, а ко мне менты теперь шастают, выспрашивают, как она жила, и кто её любил или обижал? Какая я дура была, что не кинула Соньку в роддоме: сейчас бы горя не знала и с мужиками гуляла направо-налево!
Вроде Елена и выпила не сказать бы, чтобы сильно много, по идее, должна была соображать, что выговаривает, но с чего её так повело? Какой бес в неё вселился? И дочь облила грязью, и куму обидела.
– Ну, знаешь, моя милая, мне с тобой просто не о чем разговаривать! – вспылив, ответила Горелова и встала из-за стола.
– Да пошла ты на хрен! – также по-хамски сказала Елена, Горелова на неё обижено посмотрела, и вмести с мужем ушла. Мало-помалу разошлись по домам и соседи, чувствуя неловкость ситуации, которая сложилась. Остались только Валерий да сёстры Елены с их мужьями и детьми. Елена хотела налить себе ещё водки, но остановила другая её сестра, высокая и рыжеволосая Анастасия.
– Так, подруга моя, стоп! Ты и без того уже много выпила и сказала лишнего. Пойдём-ка лучше я тебя баюшки положу.
– Ася, иди в жопу вместе с советами! Я выпить хочу! – в том же манере ответила Елена сестре.
– А я тебе говорю – хватит! – настаивала Анастасия.
– Да кто ты такая, чтобы мне что-то говорить? – разозлившись, спросила Елена.
– Я твоя старшая сестра! – жёстко, но спокойно ответила Анастасия. – И если я говорю тебе – хватит пить, пошли спать, значит, хватит пить и пошли спать! – обращается к Наталье. – Наташа, убери водку и Ленину рюмку!
– Слышь ты, сучка, ты чего в моём доме расхозяйничалась?! – заорала Елена на Анастасию, за что та ей влепила весьма нехилую пощёчину, от которой Елена тотчас сникла и расплакалась, как дитя, опустившись на стул.
– Тише, тише, тише! – с нежностью сказала Анастасия, сев рядом, обняв и поцеловав сестру в щёку, по которой ударила. – Всё, моя любимая, прости меня, пожалуйста! Видит бог, я не хотела тебя ударить. Прости меня, и пойдём баюшки! Пойдём?
Елена покачала головой.
– Я могу чем-то помочь? – спросил Валерий.
– Спасибо, мы сами справимся, – ответила Анастасия.
– Тогда я пойду, прогуляюсь, – сказал Валерий и вышел.
Анастасия с заботой и любовью умыла Елену, переодела её в ночнушку, положила в постель и, поцеловав, перекрестила перед сном. Елена спала до обеда следующего дня.
Едва выйдя из дому, Валерий набрал Анжелике, спросил адрес её сестры и сказал, что он идёт к ней.
– Ну, иди, мой котик, а то я уже заскучала, – слащаво ответила Анжелика.
Однако дойти до квартиры любовницы Валерию будет не суждено: едва он попал в её подъезд, как на него напал неизвестный, убил ударом ножа в спину, скоренько обчистил его и скрылся. Труп обнаружил мужчина, ведший собаку на прогулку. Он и вызвал неотложку и полицию. Надо ли говорить, как быстро долетела до Анжелики новость о гибели Валерия, и как она горько плакала, давая показания следователю Антиповой, дежурившей в тот вечер и прибывшей с опергруппой? И одному богу известно, как она провела свою полную горечи и одиночества ночь.

10
– Доброе утро, Снегирёв! – сказал Иванов, проходя со своими мимо дежурки. – Как пришли вечер и ночь?
– Просто замечательно! – с ехидцей ответил младший сержант Снегирёв. – Начиная с трупака на Маяковского и кончая мордобоем на Столярной.
– Ясно, – сказал Иванов. – А чей трупак?
– Да мужика в подъезде ножом пырнули, – ответил Снегирёв. – Им сейчас Антипова занимается. Она и выезжала, как дежурный следователь.
– Хорошо, узнаем у неё! – сказал Иванов и пошёл. Навстречу ему вышла из своего кабинета невысокая, полноватая улыбчивая брюнетка в синей паре, состоящей из брюк и пиджака, и белой блузке с синим галстуком. Это была следователь Марина Александровна Антипова.
– О, Марина, доброе утро! – сказал ей Иванов. – Слушай, кого там у тебя завалили на Маяковского?
– Да молодого мужчину по имени Валерий Гончаров, – ответила Марина.
– Кого?! – не веря ушам, переспросил Иванов, Антипова повторила имя и фамилию погибшего. – Вот блин горелый!
– Знакомый? – спросила осторожно Марина.
– Можно и так сказать, – ответил Иванов. – Он проходил свидетелем по моему делу о юной самоубийце Софии Цаплиной.
– Ах ты ёлки-палки! – сказала Марина.
– А чего его на Маяковского занесло? – Спросила Дурова.
– По словам его девушки Анжелики Малининой, у них должно было там быть свидание, – ответила Марина.
– Ясно, – сдержано ответил Иванов. – Марина, ты сейчас к Андрееву?
– Да, – сказала она.
– Погоди: сначала проедем на Гагарина, так как он там жил со своей сожительницей Еленой Цаплиной! – сказал Иванов. – Ребята, мы на Гагарина, затем к Горынычу, а вы пока устраивайтесь.
– Хорошо! – ответил Маков.
– Я, пожалуй, с вами, – сказал Хвостов. – Заодно позвоню Горохову, чтобы понятых организовал: вдруг чего найдём любопытное.
– Верно мыслишь! – одобрил Иванов, и все трое уехали.
По дороге в адрес Хвостов переговаривал с Гороховым, кратко объяснив, что и как, а Иванов также вкратце поведал Антиповой о том, что Гончаров жил с матерью погибшей, Еленой Цаплиной, а Малинина была их соседкой и, возможно, любовницей Валерия.
– О как даже! – удивлённо воскликнула Антипова. – Я об этом не знала! Эта Малинина мне сказала, что он был её массажистом и что у них был роман, а также, что у них вчера должно было быть свидание. Не скрою, я внутри себя по-женски даже немного посочувствовала ей. – Иванов понимающе кивнул.
– Ну, правильно: дура она тебе, чтобы сказать, что она с чужим мужиком шуры-муры крутила?
– Да уж! – многозначительно произнесла Антипова, после чего повисла небольшая пауза. Иванов хотел закурить, но вспомнил, что Марина не выносит запах курева, и решил это сделать после разговора с Цаплиной.
– При убитом что-нибудь было? – спросил Иванов.
– Только пустой бумажник, – ответила Антипова. – Даже паспорта не бело. Его опознала та же Малинина, будучи понятой. Кстати: от погибшего ещё пахло алкоголем!
– Ясно, – хмуро ответил Иванов. – Ну, на счёт алкоголя всё объяснимо: в семье, очевидно, поминки по падчерице были. А паспорт его у тебя скоро будет! На счёт же бумажника мыслю так: вероятно, нашего Дон Жуана пырнул какой-нибудь накроша, «обчистил» его, взяв всё, что можно – то денег до мобильника и часов, да и свалил. Часы с мобильником где-то сплавил, дозу купил и лёг на дно. Кстати, а на подъезде была камера наблюдения?
– Была, но она была сломана, – с огорчением ответила Антипова. – Неужели «глухарь»?
– Чёрт его знает! – ответил Иванов, подъезжая к дому Цаплиных. – Если попробовать покопаться, например, в личных вещах убитого, возможно, и найдётся маленькая зацепка.

***
Едва они въехали во двор, как увидели возле первого подъезда неотложку.
– Чёрт, это ещё к кому? – сказал Иванов.
– Сейчас выясним! – отозвался Хвостов. – Вон Горохов стоит, курит, ждёт нас, может, он что знает.
Горохов, завидя своих, послал окурок точным броском в урну и пошёл навстречу.
– Здорово, Вася! – сказал Хвостов, пожимая руку другу. – К кому «скорая»?
– Боюсь, что в нашу квартиру, – сказал Горохов. – Но кому именно – не знаю, так как у хозяйки гости, как я понял из слов одной из понятых.
– Оперативно!;- отметил Иванов. – Сейчас во всём разберёмся.
– Господи, бедная женщина! – сказал участковый, поднимаясь на шестой этаж. – Только что дочь потеряла, теперь ещё и мужика завалили. За что ей это?
Иванов только пожал плечами, не находя ответа. Лифт остановился на нужном этаже, где сыщиков ждали курившие на площадке соседи Цаплиных, приглашённые в качестве понятых. Все направились к квартире Цаплиных. Иванов позвонил в звонок, дверь открылась и на пороге возникла рыжеволосая и высокая женщина. Звали её Анастасия.
– Здравствуйте! – сказала она.
– Здравствуйте! Уголовный розыск, следователь Иванов, – ответил Иванов, показав удостоверение. – Нам бы Елену Юрьевну Цаплину увидеть.
– К сожалению, Елене Юрьевне очень плохо, – ответила Анастасия. – Мы ей даже неотложку вызвали, так как её рвёт…
– Понятно, – сказал Иванов.
– Но я её сестра, и если что-то надо, скажите – а я передам.
– К несчастью, да, – с грустью произнёс Иванов. – Передайте, пожалуйста, Елене Юрьевне, что вчера погиб её сожитель, Валерий Гончаров. Вот, следователь Антипова расследует это убийство.
– Ах ты, Господи Исусе! – воскликнула, перекрестившись, Анастасия.
– Нам был нужен паспорт убитого, и мы бы хотели осмотреть его вещи, – сказала Антипова.
– Извините, я не могу вам помочь, – виновато сказала Анастасия. – Я здесь приезжая, приехала племяшку хоронить… Но я всё передам Елене, когда ей полегчает.
– Простите, вас как зовут? – вмешалась Антипова.
– Анастасия Николаевна, – ответила Анастасия.
– Так вот, Анастасия Николаевна, – начала напористо Антипова, – убили человека. И мне необходимо изъять документы и вещи, принадлежавшие погибшему, для работы. Мы лишнего не возьмём.
– Я всё понимаю, – спокойно отвечает Анастасия. – Но поймите и вы меня: как я буду объяснять сестре, что я в её квартиру впустила посторонних, и позволила тут что-то искать?
– Хорошо, мы заедем дня через два, – сказал Иванов, желая пойти навстречу сестре хозяйки. – Или пусть она позвонит следователю Антиповой, Марине Александровне. – Антипова записала телефон и подала его Анастасии. – До свидания.
– До свидания, – ответила Анастасия и закрыла дверь. Иванов отпустил понятых, простился с Гороховым, тоже сделали Хвостов и Антипова, и все разъехались по своим делам. Следующая остановка – кабинет Судмедэксперта Андреева.
– Блин, что делать? – выругалась Антипова.
– Ты о чём, Марина? – спросил Хвостов.
– Да просто у меня нет на руках ни документов погибшего, ни его вещей, которые дали бы мне хоть дохленькую зацепку, – ответила Антипова.
– Марина, а ты полистай его «социалку»: возможно, там найдётся что-то интересное! – предложил Хвостов. И не ошибся: Марина нашла страничку Валерия Гончарова; а, войдя туда, обнаружила там целую галерею фотографий и рисунков с изображением голеньких девочек-подростков. Хвостов, увидев это, от удивления протяжно свистнул.
– Ни хрена себе! Он что, педофил?
– Боже, какая мерзость! – возмутилась Антипова.
– Стоп-стоп! – сказал Хвостов, увидав знакомое ему лицо. – Перебрось, пожалуйста, эту светловолосую спящую красавицу в постельке ко мне!
– Зачем тебе? – удивилась Антипова.
– Это наша погибшая Цаплина-младшая, – сказал Хвостов.
– Вот оно что! – поняла Антипова. – Лови!
Фотография изображала Соню Цаплину во время сна. Очевидно, одеяло девочки сползло на пол, обнажив тем самым и её ножки, и её ягодицы, которые и без того оголились по вине задравшейся ночнушки. Как погибший (а возможно, и Елена или даже они вместе!) это сделали – остаётся загадкой. Прибыв на место, Хвостов показал фото Иванову.
– Вот скотина! – выпалил следователь. – Кира, надо проверить эту фотографию: если это не «липа», то приобщаем к делу.
– Понял, сделаем! – сказал Хвостов, и он, оставшись на улице, скинул фотографию криминалисту Ольге Орловой с пояснением, что с ней надо сделать и как срочно, а Антипова с Ивановым пошли к Андрееву.
***
Кабинет Андреева был светлым и просторным. В центре стоял стол для осмотра трупов, рядом письменный стол, где Андреев писал заключение. Он уже закончил, когда к нему вошли Иванов и Антипова. Хвостов остался на улице.
– Доброе утро, Олег Гаврилович! – сказала Антипова. – Чем порадуете?
– Если коротко, то дело было так, – начал Андреев. – Наш погибший скончался от кровопотери вследствие ножевого ранения под левой лопаткой. Причём, судя по раневому каналу, били снизу вверх, и бил явно профи, так как рана довольно глубокая. Перед смертью наш товарищ хорошо выпил и закусил. Как-то так. Остальное всё написано в заключении. – подаёт Антиповой бумагу.
– Спасибо, Олег Гаврилович! – сказала Анастасия, беря у Андреева заключение. – Я, пожалуй, пойду на улицу, Пал Саныч.
– Я сейчас догоню тебя, – сказал Иванов. Антипова простилась с Андреевым и вышла. – Слушай, Горыныч, ты можешь проверить нашего убитого на предмет изнасилования погибшей Цаплиной-младшей? Не могу отделаться от мысли, что это его рук дело.
– Я тебя понял, Саныч. Сделаю! – ответил Андреев, и на том они простились с Ивановым. Выйдя на улицу, Иванов закурил, перекинулся по паре фраз с коллегами по делу, и после все они поехали в отдел.
11
Тем временем, пока Иванов, Антипова и Хвостов делали свои дела, в кабинет к Макову и Дуровой постучали.
– Да, войдите! – крикнула Дурова. Дверь открылась – и в кабинет вошла невысокая, пышнотелая и кудрявая женщина средних лет. Её лицо и глаза были добродушными, а голос мягким.
– Здравствуйте! – сказала она. – Мне бы следователя, который ведёт дело о гибели Софии Цаплиной.
– Следователя пока нет, но вы можете рассказать всё нам, так как мы тоже работаем по данному делу, – предложила Дурова.
– Хорошо! – согласилась посетительница. – Простите, а с кем я разговариваю?
– Старший лейтенант Дурова, Анна Николаевна, – представилась Дурова, показав удостоверение.
– Гуляева, Людмила Игнатьевна, – назвалась женщина. – Вот мой паспорт.
Дурова взяла паспорт, чтобы списать данные, и пригласила Гуляеву к своему столу.
– Итак, что вы хотите нам сообщить? – спросила Дурова.
– Если честно не знаю, с чего начать, – призналась Гуляева. Однако, собравшись с мыслями, начала свой нелёгкий и печальный рассказ.
– Начну, пожалуй, с того, что я была для Сони крёстной матерью, любила её и считаю нужным защитить её доброе имя. – начало уже заинтриговало обоих сыщиков.
– И отчего вы хотите защитить имя вашей крестницы? – с интересом спросила Дурова.
– От той мерзости и грязи, в которой изваляли Соню её мать, Елена Цаплина и её любовник, Валерий Гончаров, и по чьей вине Соня погибла. – услышанное слегка удивило Дурову.
– А на основании чего вы обвиняете в гибели Сони мать и её, как вы выразились, любовника? – спросила она.
– Сейчас я вам всё расскажу, – сказала Гуляева и продолжила рассказ. – В начале весны, в середине марта (числа не помню) Сонечка попросилась ко мне в гости. Я всегда была рада её видеть, тем более, были выходные – почему бы не повидаться! Я согласилась. Соня пришла к нам с мужем в субботу, к шести часам вечера. Мы сели ужинать… Однако после ужина Соня попросила меня поговорить с ней наедине. Муж вышел с собакой, а мы остались дома… И вот тогда Соня мне рассказала, как её прошлым летом изнасиловал сожитель её матери, Валерий Гончаров.
– Как вы сказали? Изнасиловал? – спросила Дурова, не поверив ушам.
– Ну да! – уверенно сказала Гуляева. – Во всяком случаи, так мне сказала Соня. А что?
– Ничего страшного, продолжайте, пожалуйста! – ответила Дурова. – При каких обстоятельствах произошло изнасилование?
– Как мне рассказала Соня, всё произошло так: был жаркий день – и Соня дома ходила в шортиках и в топе. Она гладила бельё, смотря при этом телевизор. Валера сидел рядом на диване и бесстыдно рассматривал Соню. Её это стало бесить, и Соня тогда сказала Валере: «может, мне догола раздеться, чтобы тебе было бы интереснее меня разглядывать?». По словам Сони, она так хотела пристыдить Валеру, а вышло иначе – он её раздел и изнасиловал. А когда Соня попыталась пожаловаться матери на это всё, Валера наврал Лене, что это Соня ввела распутно и сама его соблазнила… Ну не бред? Итог – Лена выпорола Соню, и их отношения окончательно расстроились.
– Скажите, Людмила Игнатьевна, – обратился Маков, – а это был единичный случай, когда вашу крестницу изнасиловали?
– Соня мне говорила, что это повторялось всё то время, что они жили вместе, – ответила Гуляева. – В конце разговора Соня передала мне свой дневник, где всё написано более подробно и о том, о чём я только что рассказала, и о многом, чём ещё, и попросила, чтобы передала его в милицию, если что-то с ней случится. – Гуляева достала маленькую синюю тетрадь и передала её Дуровой. – Ещё Соня очень сильно меня попросила, чтобы я сохранила наш разговор в тайне, дабы ей не стало хуже. Я думаю, она боялась повторной порки от матери, и потому я той ничего не рассказала.
– Разрешите полюбопытствовать? – спросил Маков, беря дневник для ознакомления.
– Да, конечно! – ответила Гуляева, и Маков стал читать.
– Скажите, Людмила Игнатьевна, а Соня не могла всё это сочинить? – спросила Дурова.
– Нет! – твёрдо сказала Гуляева. – Соня физически врать не умела: ей было проще сознаться в своих каких-то проделках, чем как-то изворачиваться. Да и зачем?
– Ревность матери к её мужчине или обида на неё за что-то… – предположила Дурова.
– Нет, это точно не про Соню! – также твёрдо сказала Гуляева. – Я Соню знаю с годовалого возраста и на моей памяти это был всегда разумный и добродушный человечек, с которым не было каких-либо серьёзных проблем. Да, бывало, в детстве она и пошалить могла, и похулиганить, но при этом и меру знала, и где это можно делать, а где нельзя. А чтоб надолго затаить на кого-то обиду – тоже вряд ли: Соня, конечно, могла и обидеться, и вспылить, но она и быстро отходила от этого… По крайней мере, я не могу вспомнить случая, чтобы Соня на что-то на долго обиделась.
– А вас не насторожили слова Сони «если что-то со мной случится»? – спросила Дурова.
– Насторожили, – ответила Гуляева. – Я спросила её, что она имела ввиду? Она мне сказала: «Я боюсь, или они меня в гроб вгонят, или я туда сама лягу».
– То есть, погибшая ещё тогда говорила о своей смерти? – спросил Маков, прервав чтение. – Да, – с горечью сказала Гуляева и заплакала. Маков дал ей воды. Попив и слегка успокоившись, она продолжила. – Я умоляла Соню, чтоб она не брала греха на душу, а переезжала к нам, раз так всё плохо. Она сказала, что если будет сильно невмоготу, она так и сделает. А я, дура, тем и успокоилась, а нет бы, чтоб самой побежать по опекам, по судам, чтоб они там разобрались, что к чему, и, если нужно, лишили бы Лену родительских прав.
– Даже так? – удивившись, спросила Дурова. – Неужели Елена Цаплина была такой плохой матерью?
– Честно говоря, я и не знаю, что сказать... – замялась Гуляева. – Понимаете, передо мной как два разных человека: одна Лена – та, которую я знала до её романа с Валерием, как хорошую подругу и куму, а также любящую и заботливую мать… По крайней мере, я так думала. А когда Лена сошлась с Валерием, она изменилась до неузнаваемости! У неё Валера был всегда на первом месте в разговоре со мной, а потом уже Соня. Сначала я понимала Лену: нажилась без мужчины и, слава богу, встретила, как я думала, хорошего человека, влюбилась, вот он у неё и на первом месте... Однако, когда я увидела Валерия, придя как-то раз к Елене в гости, то он мне почему-то не понравился: вроде милый и обходительный, но в тоже время какой-то скользкий тип. Помню, я тогда Лене прямо сказала, что он у неё надолго не задержится. Она ответила: «насколько задержится – всё моё». Да, Валерий околдовал, овладел Леной абсолютно! Правда, я не предполагала тогда, чем всё кончится. И только после разговора с Соней, а потом, услышав, как Лена материла её на поминках за то, что Соня погибла, а к ней теперь милиция приходит, как на работу, и, прочитав Сонин дневник, я увидела, что Лена её совсем не любила.
– Большое спасибо вам, Людмила Игнатьевна за показания, – сказала Дурова. – Вы можете быть свободны.
Гуляева с усталым взглядом кивнула, встала и уже собралась выходить, когда в дверь вошли Иванов и Хвостов.
– О! я вижу, у нас гости! – слегка иронично заметил Иванов. – Здравствуйте!
– Здравствуйте! – ответила Гуляева.
– Да, Пал Саныч! – ответил Маков. – Вот, свидетель Гуляева, Людмила Игнатьевна, крёстная Софии Цаплиной, пришла дать показания по нашему делу, даже вещдок предоставила – дневник погибшей. – обратившись к Гуляевой. – Это наш следователь, Павел Александрович Иванов.
– Примите мои соболезнования, – сказал Иванов. Гуляева благодарно кивнула. – Что ж, давайте побеседуем!
– А мы уже, Пал Саныч, побеседовали, – сказала Дурова.
– О, как хорошо! – воскликнул Иванов. – Тогда до свидания, Людмила Игнатьевна.
– Всего доброго! – сказала Гуляева и вышла из кабинета.

12
Едва закрылась дверь кабинета, как Дурова в двух словах рассказала Иванову всё то, о чём они говорили с Гуляевой, и даже передала протокол допроса. Иванов, сев за свой стол и зажав левой рукой свой подбородок, стал внимательно читать. Лицо его было спокойным, даже холодным.
– Так! – сухо произнёс Иванов, дойдя до слов об изнасиловании. – Значится, всё-таки девчонку насиловали в семье.
– Если верить словам Гуляевой, выходит так, Пал Саныч, – сказала Дурова. – Честно скажу, нам с Денисом самим было не по себе от такой дичи.
– Кстати, Пал Саныч: об этом же и сама погибшая пишет в дневнике, – заметил Маков. – Знаете, я бегло, правда, но полистал: там что ни запись, то какой-то порно-расссказ.
– Денис, позволь глянуть дневничок! – попросил Иванов, и, получив от Макова тетрадь, приступил тотчас к чтению.

Из дневника Софии Цаплиной
«Если честно, я даже не знаю, как начать эти записи. Стыд такой, что не знаешь, куда деться. И больше всего мне стыдно за мою мать, которую я обожала. А дело вот в чём: мама прислала мне в личку фото своего портрета, нарисованного Валерой, где она полностью голая. Нечего сказать, нашла, чем похвалиться! Никогда бы не подумала, что живу с такой бесстыжей тварью. А маме я сказала, что если она дура, то пусть хотя бы не всем этим хвастается. Мама мне за это надавала пощёчин. Нормально? Сама без ума, а дочь виновата! Фотку я удалила, но как с этим теперь жить – я не знаю. Валера также кажется мне каким-то извращенцем, раз рисует такую гадость. Вообще с появлением у нас Валеры у нас с мамой как-то всё пошло шиворот-навыворот: мама просто помешалась на Валере, вплоть до того, что они каждый день занимаются любовью безо всякого стыда и не взирая на то, что я за соседней стеной слышу их охи-вздохи, и мне от этого не по себе… Помню, я как-то попробовала маме сказать, чтобы они хотя бы делали всё это, когда я в гостях у тёти Люси, на что мне было сказано: «ты скоро сама этими делами будешь заниматься. Так что привыкай;».
– В каком смысле? – спросила я.
– Скоро узнаешь! – сказала мама и ушла на работу.
Меня эти её слова очень напрягают. Похоже, она ко мне охладела, как к надоевшей игрушке. А может, я и вправду была игрушкой? И что меня ждёт дальше – я не знаю».
– Ничего себе! – сказал Иванов, прервав чтение. – Вот тебе и любящая мать! Интересно, а у самой Цаплиной-старшей есть фотография, о которой пишет дочь? Ведь она наверняка ей кому-то ещё могла похвастаться.
Не дожидаясь просьбы следователя, Дурова быстренько нашла и страницу Елены Цаплиной, и (о, боже!) фото того самого портрета в стиле ню, о котором писалось в дневнике Соней. Причём, что шокировало сыщиков: фото было не среди остальных фотографий, чтобы его хотя бы не сразу можно было найти, а на странице, мол, любуйтесь на меня во всей красе! И разве дочка была не правой, называя мать дурой? Как можно было видеть по комментариям, такого же мнения были многие подруги и коллеги Цаплиной-старшей по издательству. Однако, судя по тому, что фото ещё висело, мамаше, очевидно, было глубоко плевать на мнения других.
– А ещё приличная женщина! – невольно сказал Иванов. – Очевидно, ребятки, мы с вами столкнулись с какой-то сексуально озабоченной семейкой.
– Да уж! – поддержала Дурова. – И, как можно видеть, мамаша одна из наиболее озабоченных, раз выкладывает своё ню на своей странице! Я бы сказала, что она больная. – Что ж, если опереться на ЭТО, да попробовать поверить дневнику погибшей в купе с показаниями Гуляевой, то это ещё одна улика в пользу того, что её довели до ручки именно дома! – сказал Иванов.
– А разве есть ещё какая-то улика? – спросил Маков.
– Возможно, да! – сказал Хвостов. – Мы с Антиповой по дороге в морг посмотрели соцсеть погибшего Гончарова, так нашли там до фига рисунков и фоток с голенькими девочками, среди которых была и, возможно, фотография погибшей Цаплиной-младшей в постели. Её сейчас Орлова проверяет на подлинность.
– Он что, педофил? – оторопев, спросила Дурова.
– Очевидно, да! – сказал Хвостов. Услышав такое, Маков очень сильно выругался, хотя обычно он матом не пользовался никогда! – Денис, я тебя понимаю, сам бы этому гаду яйца оторвал за такое. Да, кстати: я краем глаза успел заметить, что на странице Гончарова указан детдом №5.
– Думаешь, он оттуда? – спросил Иванов задумчиво. – Ну, попробуйте с Маковым туда проехаться, может, найдёте чего на этого фраера. Чем чёрт не шутит!
– Сделаем! – сказал Хвостов.
– Кира, только дойдём тут недалеко до мамы: я свою машину там оставил, – сообщил Маков.
– Без проблем! – ответил Хвостов, и ребята вышли.
– Ёлки-палки, что же я раньше не подумал? – воскликнул Иванов.
– О чём, Пал Саныч? – спросила Дурова.
– Да надо было от Горыныча проехать в паспортный стол и всё там узнать про нашего Гончарова! – сказал Иванов.
– А если я съезжу? – предложила Дурова.
– Будь другом! – попросил Иванов. – Заодно Антипову возьми – ей тоже будет интересно.
– Только такси вызову, – сказала Дурова. Иванов позвонил следователю Антиповой и предложил ей проехаться вместе с Дуровой до паспортного стола за информацией о её погибшем. Та согласилась, и через минуту обе женщины уехали. Иванов же продолжил изучать дневник Цаплиной-младшей и начал с записи, где было написано «Неделю спустя»: «Попыталась помириться с мамой. Лучше бы я этого не делала: я – ей «мамочка, любимая, прости, пожалуйста…», так как понимаю, что и сама была тоже неправа. Я надеялась, что мы обнимемся и поцелуемся… А что же мама? Она посмотрела на меня какими-то чужими, холодными глазами, сказала мне с ухмылкой «ну-ну» и ушла. Я стояла в гостиной, как дура, и не знала, что с этим делать, как понять? После чего убежала к себе, плюхнулась на кровать и заревела с такой горечью, какой у меня не было никогда. Получается, это только мне от ссоры с мамой было плохо, а ей хорошо? Похоже, я была права, когда писала, что мама охладела ко мне, как к надоевшей игрушке… Я ей больше не нужна».
Последние две фразы удивили и огорчили самого Иванова. И здесь не знаешь, чему удивляться больше: тому, что девочка сама сформулировала свою догадку о своей ненужности, или дрянной матери, променявшей, по сути, родную дочь на пошляка-любовника, и готовой позировать ему с голым задом? То, что мамаша – женщина с пониженной ответственностью, это понятно, как дважды два. Но чем ей дочь мешала? Тем, что та не принимала ни материного любовника, ни новые правила жизни? А может, эта парочка так и хотела свести несчастную в могилу? Если подумать – почему бы и нет? Довели девочку до «ручки» – и порядок! И, возможно, никто бы ничего не узнал, не выйди на свет божий этот дневник.
Читая следующие записи, Иванов ещё сильнее уверялся в том, что всё шло из семьи: «Валера настоящий извращенец! Сегодня днём получаю от него сообщение с фотографией, где я была запечатлена спящей на своей кровати с голой попой, поскольку ночнушка задралась, а одеяло сползло на пол. И, очевидно, спала крепко, раз ничего не услышала! Но дело не в этом, а в том, какую гадость он мне написал: «Какие у тебя красивые, стройные, загорелые ножки, а какая упругая попочка! Я просто-таки любовался этой картиной! Как бы я хотел их погладить, потрогать и поцеловать…». Я его в ответ послала куда подальше, а всю эту мерзость удалила. Да, я ему ещё написала, что пожалуюсь маме, если ещё раз увижу что-то такое. Не знаю – понял ли меня?»
Иванов тотчас вспомнил описываемый погибшей снимок и мысленно согласился с ней в том, что это была мерзость. А вкупе со словами Гончарова – тем более! Но вот вопрос: девочка ссылается на свой крепкий сон. Её ли это природный сон такой или погибшую чем-то опоили? Например, подмешали девочке в чай лошадиную дозу снотворного – вот тебе и крепкий сон! Почему бы нет, хотя бы как версия? Она спит, а ты твори с ней всё, что угодно! Вполне может быть, что и мамаша могла чем-то здесь помочь: скажем, мама у дочки всё заголяет, а любовник снимает… По крайней мере, такого варианта тоже нельзя пока исключать. От такой гадости Иванова невольно передёрнуло. Он прервался, чтоб налить себе из термоса чая и попить, после чего вернулся к дневнику Цаплиной-младшей, где читал уже записи одну за одной. Вот они: «Валера не просто извращенец, а ещё гад и падонок! Он сегодня меня изнасиловал. Дело было так: я в гостиной гладила бельё, одетая, как всегда, в шорты и топик, так как было жарко. Валера сидел на диване и смотрел телевизор. В какой-то момент я заметила, что он разглядывает меня с ног до головы. Меня это взбесило, и я решила его пристыдить, сказав ему: «слушай, может, мне догола раздеться, чтобы тебе интереснее было меня разглядывать?». Однако мои слова возымели обратный эффект: сказав мне «давай попробуем!», этот урод сорвал с меня шорты с трусами и, повалив на диван, изнасиловал. Даже стыдно писать то, что он мне говорил при этом… Я так и удрала потом голой к себе, сцапав мои вещи. Мне было стыдно, а этот козёл сидел и ржал мне вслед. А после, когда я ему пригрозила, что всё матери скажу, он мне сказал: «Если ты откроешь рот, то очень об этом пожалеешь. Будет лучше, если о нашей шалости никто ничего не узнает. Надеюсь, ты поняла меня». По хлопав меня по щеке, Валера вышел погулять. Я сижу, пишу эти строки и не знаю, что мне делать… А главное, что мне будет, если я расскажу всё маме?». От последующих записей у Иванова сделался шок, и невольно вновь сошло с языка: «Ничего себе любящая мать!».
«Прошло два дня. Я долго думала – рассказать ли маме о том, что сделал Валера со мной? Решила рассказать… И теперь жалею об этом. Я думала, мама мне поверит и выгонит этого гада, а ещё лучше – заявит в милицию… Увы: Валера ей наврал, что это я сама, раздевшись догола, извивалась перед ним, как змея, и соблазняла его… И мама поверила ему, а меня отодрала, как собачонку. Про то, какими словами она меня при этом ругала, я и не говорю! Как я ни умоляла маму пощадить меня, ничего не помогала. Мама перестала пороть меня только тогда, когда её силы закончились. После чего она ушла, а я так и лежала голой на постели и плакала от боли и оскорблений. Неужели я предана своей матерью? Но почему? За что? Не знаю».
Или вот ещё: «Утро. Войдя в кухню, чтобы вскипятить себе чайник, я встретила Валеру.
– Доброе утро! – сказал он, улыбаясь. Я хотела ему в эту улыбку плюнуть… Гад бесстыжий!
– Пошёл ты! – резко сказала я и хотела включить чайник, но была поймана Валерой за руку, затем он припёр меня стене и, держа почти удушающей хваткой за горло, ласково говорил со мной:
– А ведь ты сама виновата! Если бы ты молчала в тряпочку, и я бы маме ничего не сказал. А так – пеняй на себя! Однако есть выход, чтобы всё наладить!
– Какой? – спросила я.
– Очень просто! – весело сказал Валера. – Ты мне даёшь вечерами пошалить с тобой, а я помирю тебя с мамой. Ну, так как?
Стыдно признаться, но я сдалась, поскольку очень хотелось помириться с мамой. В девять часов вечера, когда я буду ложиться, он придёт. Со стыдом жду сегодняшнего вечера. А в школу я так и ушла голодной, так как после того разговора мне никакого чая уже не хотелось. Поела в столовке».
«Какая же ты скотина, Валера! – думал Иванов, дочитывая эту запись погибшей и перейдя к следующей, где Соня не без стыда описывала всё происходящее вечером того же дня. – Да туда тебе, гадёнышу, и дорога за твои художества!». Даже ему, следователю и взрослому человеку, было не по себе, когда он читал и о том, как Валера целовал и всячески жулькал Соню, и о том, как они легли голышом в постель, где Валера творил с Соней, что хотел, и о том, как этот гад нахваливал её губки и попку, которую затем и «трахал»... А что уж говорить о том, что самой погибшей, по её словам, было гадко это вспоминать?
Однако две последние точки поставили две же последние записи: «Прошло два дня. Валера меня не обманул: помирил нас с мамой. Он уговорил её простить меня, обставив всё произошедшее, как мою нелепую шутку. И мама простила меня… Я понимаю, что это было так, для виду… Но хоть так, чем вообще никак! Я же буду очень стараться простить маме все её побои и оскорбления, нанесённые мне. Однако я никак не ожидала услышать от Валеры следующее: «Если ты хочешь, чтобы твоя любовь с мамой была постоянной, то и ты сама должна постоянно заниматься со мной любовью. – я так и обалдела. – А ты что думала? Бесплатно ничего не делается!». Сказать, что я влипла, – не сказать ничего!».
«Случайно подслушала один разговор мамы и Валеры. Они сидели на кухне и говорили обо мне, а я шла туда – взять себе питья. И что я слышу:
Валера. Знаешь, Лена, боюсь, что Соньку надо будет убирать: или убить, или закрыть в психушке до конца дней. Я пока не решил!
Мама. Я тебе не дам что-либо сделать с моей дочерью!
Валера. Да! Ты вспомнила, что она твоя дочь? А какого дьявола ты её под меня всё это время подкладывала, мамаша ты хренова? А?! – молчание. – Или забыла, чья была идея дочу изнасиловать?
Не дослушав разговор, я тихонько вернулась к себе. На душе так гадко, что самой жить не хочется. Уж лучше сама убьюсь, чем дам себя сгноить в психушке». На этом дневник закончился. Едва Иванов закрыл тетрадь, как ему позвонила криминалист Ольга Орлова: она сообщила ему, что фотография погибшей Софии Цаплиной, где она в стиле ню, настоящая.
– Спасибо, Оля! Сейчас я к тебе подойду, – ответил Иванов. Только он положил трубку и вышел из-за стола – звонит Горыныч и сообщает, что это Гончаров имел близость с погибшей Цаплиной-младшей. – Горыныч, я твой должник! Я сейчас к Орловой, а потом к тебе.
Из кабинета Иванов вышел с мыслью: «Неужели пазл сложился?»
***
Однако пора бы вернуться к погибшему Гончарову. Надо сказать, что он не соврал Елене, рассказывая ей про детдом. И всё же кое-что он приврал: своих родителей, а точнее, свою мать, Надежду Егоровну Гончарову, он знал. Другой вопрос, что её лишили родительских прав, когда Валере было девять лет, за разгульный образ жизни. И лишили по сигналу одной из соседок, которая частенько, когда мамаша пропадала на два-три дня, загуляв у какой-то знакомой собутыльницы, могла и помыть, и покормить мальчика. Какое-то время Валера ждал маму, надеялся, что она его заберёт из детдома… Однако, делаясь старше, он яснее понимал, что мать на него плюнула и забыла, и он тогда её тоже забыл. Эту же историю рассказала сыщикам директор детдома, Варвара Ивановна Лосева, которая до того была воспитателем Гончарова. Весть о его убийстве была для неё настоящей болью.
– Он мне был, как родной сын, – сказала она, вытирая слёзы. – После выпуска Валера сначала чаще ко мне приходил, потом пореже, но всё равно не забывал меня, слава богу.
– Скажите, пожалуйста, Варвара Ивановна, а каким погибший был человеком? – спросил Маков. – Был ли он общительным или наоборот, замкнутым и так далее?
– Я вам скажу так, – подумав, начала Лосева. – Валера был вроде бы и общительный, но общался и играл только с теми ребятами, с кем сам хотел общаться и играть; в учёбе он был небестолковый, но и нельзя сказать, что он был прямо всезнайка: спросят – ответит, нет – и вылезать не будет. Но в целом же Валера был хорошим мальчиком.
– Спасибо, Варвара Ивановна. Примите наши соболезнования! – сказал Маков.
– Простите, а когда я могла бы забрать Валерочку для похорон? – спросила Лосева.
– Как только с телом погибшего будут проведены все необходимые для следствия мероприятия, вам его выдадут, – ответил Маков.
– Тогда возьмите, пожалуйста, мой номер телефона, чтобы связаться со мной! – попросила Лосева. Она скоренько написала свой номер на листке из блокнота и отдала его Макову. – Всего хорошего.
– Спасибо, до свидания, – ответил Маков, и сыщики ушли. Уже в машине Кирилл спросил Дениса:
– Слушай, а что ж ты не спросил эту Лосеву о том – проявлял ли её воспитанник когда-либо нездоровый интерес к голеньким девочкам?
– Во-первых, Кира, – начал Маков, – ты сам слышал, как она о нём говорила: «Он мне был, как родной сын». И мне надо было спрашивать её о такой мерзости? Пусть хоть у неё останется светлая память об этом гадёныше. – Хвостов согласился. – Во-вторых, даже если бы она что-то такое знала – не факт, что она бы этим с радостью поделилась добровольно, поскольку тоже не дура, чтобы это всё выкладывать без оглядки.
– Да, Денис, тут ты прав! – вновь согласился Хвостов. – А потом, чёрт его знает: может, он с этой Лосевой был хорошим мальчиком, а без неё вот таким падонком.
– Вот! – поддержал Маков. – Так что потерпи: не сегодня – завтра мы дожмём Цаплину-старшую и постепенно докопаемся до подноготной её полюбовника.
Хвостов кивнул головой и дальше они поехали молча. Тем временем Дурова и Антипова, наведя справки в паспортном столе, выяснили, что погибший Валерий Гончаров до изъятия его из семьи жил по адресу – Первомайская, 9, квартира 8, и жил он там с матерью, Надеждой Егоровной. Однако, прибыв в адрес, они узнали, что квартира давным-давно продана, а хозяйка уехала куда-то и с тех пор о ней ни слуху, ни духу. Несолоно хлебавши сыщицы вернулись в отдел, где поделились данной информацией с остальными. Маков и Хвостов также поделились добытыми сведениями из детдома.
– Кстати, Марина, директриса просила позвонить ей, когда можно будет забрать убитого для похорон, – сказал Маков, протягивая Антиповой бумажку с номером.
– Лосева, Варвара Ивановна? – спросила Марина, читая данные. – Хорошо, я позвоню, спасибо. Да, Кирилл! Я тут кое-что вспомнила: когда мы приехали, я пошарилась по странице Гончарова и нашла там ссылку на один его блог.
– И что? – спросил Хвостов.
– А то, что среди постов я нашла и те, в которых он пишет и про вашу погибшую Софию Цаплину, – ответила Антипова и показала блог Гончарова, все прильнули к смартфону.
– Вот скотина! – сказал Маков. – Мало того, что девчонку насиловал, да ещё и пиарился на этом. Марина, можно я сношу всё это Орловой, чтобы распечатать для дела? – Да, конечно! – ответила Антипова, и Маков, взяв смартфон, убежал к Орловой.
– Что ж, – произнёс Иванов, подводя предварительный итог. – Пожалуй, настало время поговорить с мамашей нашей погибшей более конкретно! Тем более, что и поводов для этого вполне достаточно.

13
Слава богу, Елена немного пришла в себя. Голова ещё болела, но тошнота успокоилась. Найдя свой розовый халат и набросив его, она тихонько поползла на кухню, чтоб попить.
– Ленка идёт! – сказала Наталья Анастасии, та оглянулась, встала, помогла сестре дойти до своего же стула и сесть. – Как ты, Ленуля?
– Средней паршивости, – хмуро ответила Елена. – Дайте что-нибудь попить!
– Чай будешь? – спросила Анастасия. – Давай с мёдом, для поднятия сил!
– Давай! – тем же тоном ответила Елена. Анастасия сделала сестре чай, подала мёд, Елена попила немного – ей полегчало… И вдруг она спросил сестёр: – Девочки, а где Валера?
Обе сестры сникли, понимая, что им придётся сообщить Елене ещё одну горестную новость… Однако деваться некуда, тем более, что Елена повторила вопрос. Первой слово взяла Анастасия.
– Лена. Тут утром приходили из уголовного розыска… Валеру убили.
– Когда убили? – в шоке спросила Елена.
– Он вчера вечером вышел прогуляться, а потом его нашли убитым, – пояснила Анастасия.
– Господи! За что мне это всё? – произнесла Елена, начиная рыдать. – За что, господи? За что?!
Она припала к Анастасии и стала сильно-сильно рыдать. Наталья подсела рядом и стала гладить сестру по спине, желая хоть немного снять боль, нахлынувшую на неё с новой силой и ставшей, кажется, нестерпимой. На рыданья выбежал из гостиной муж Анастасии, чтобы справиться, что случилось, но та его жестом услала назад, давая понять, мол, всё под контролем.
– А кто приходил из розыска – мужчина или женщина? – спросила Цаплина, придя в себя.
– И мужики были, и женщина была, – ответила Анастасия. – Вот, она тут тебе телефон свой записала.
– Антипова, Марина Александровна? – спросила Цаплина.
– Да! – ответила Анастасия. – Они хотели изъять паспорт и вещи Валеры, но я не дала, так как квартира не моя, и потом объясняй тебе, кто тут был и что брал… Слава богу, другой следователь оказался мужчина понятливый, и предложил вариант, что они через пару дней зайдут.
– Хорошо, я сейчас умоюсь и перезвоню, – сказала Цаплина. – Ах, Валера-Валера! Какой чёрт тебя понёс гулять?!
– Ты на чёрта всё не вали! – отозвалась Наталья. – Никто не знает, где и как наши жизни оборвутся, вот и оставь нечистого в покое! А лучше – помолись за упокой души убитого! Ничего, всё понемногу пройдёт.
Наталья поцеловала Елену, та вяло улыбнулась, встала и пошла сперва в ванную, а затем к себе в спальню.
– Знаешь, Ася, я бы с Леной побыла ещё немного, благо, и я, и Юра в отпуске – можем позволить чуть-чуть задержаться, – сказала Наталья. – Просто боязно её оставить вот так…
– Согласна с тобой, Наташа! – поддержала Анастасия. – Ленку так оставлять нельзя! Ничего себе: сначала дочь потеряла, а следом и мужика – это какая психика выдержит? Знаешь, я и сама попробую попросить на работе несколько дней за свой счёт, и Гришу попрошу об этом же. Да – хорошо, поможем вам немного, нет – не взыщи. – Наталья согласно кивнула.
– Пойду – гляну, как она там. – Наталья пошла в спальню Елены. Не прошло и полминуты, как оттуда донёся вопль. – Ася, помоги!
Анастасия влетела в спальню, как шаровая молния, следом влетели и мужья обеих сестёр. А случилось следующее: Елена попыталась повеситься на поясе от своего халата, привязав его к люстре. И лишь своевременный приход Натальи и её крик о помощи помешал сделаться роковому делу до конца. Анастасия мигом слетала в кухню за ножом, а Юрий, как самый высокий из мужчин, встал на лежавший на полу стул и обрезал удавку. Слава богу, несостоявшуюся самоубийцу спасли и привели в чувство. Мужчины, услышав, что их помощь больше не нужна, вернулись в гостиную.
– Ты что хотела сделать, идиотка?! – выругалась Наталья. – А если б дети случайно вошли и увидели всё это… Ты подумала, что бы с ними было?!
– Девочки, я жить не хочу! – жалуется Елена. – Вы понимаете, что мне тяжело?!
– Тяжело ей! – повторила, передразнив сестру, Анастасия. – А нам будет легко и весело сперва Соньку схоронить, а затем тебя! Или, может, нам легко и весело без папы с мамой жить?
– А мы живём! – поддержала Наталья. – Для детей, для мужей, друг для дружки, для тебя, дурёхи… Вот подумай об этом хотя бы! – обращается к Анастасии. – Ася, делаем так, как мы с тобой говорили: остаёмся ещё на неделю. Хватит нам одной самоубийцы!
Та, молча, кивнула, после чего обе сестры вышли, а Елена повалилась на постель и долго рыдала… Скорее, от жалости к себе. Об Антиповой же она в тот день так и не вспомнила.
***
Прошло два дня. Как и было обещано ранее, Иванов, Антипова и опергруппа с понятыми пожаловали вновь на квартиру Цаплиной-старшей. Та встречала сотрудников розыска в добром здравии и спокойном настроении. Её волосы были заколоты в беличий хвост, на лице был лёгкий макияж, а одета она была в голубое трико и белую футболку с пальмами.
– Мне сестра сказала, что вы хотели взять вещи и паспорт Валеры? – спросила она Антипову.
– Да, Елена Юрьевна! – ответила Антипова. – Пожалуйста, примите наши соболезнования и покажите, где погибший хранил свой паспорт и свои вещи!
– Да, конечно! – ответила Елена и проводила следователя, оперативников и понятых в свою спальню, где погибший хранил свои вещи. Туда же, возможно, для поддержки сестры, отправились Наталья и Анастасия.
Паспорт погибшего был найден быстро: он лежал на верней полке шкафа между стенкой и стопкой одежды. В том же шкафу, но внизу, был найден ноутбук Гончарова. Однако открыть его не представлялось возможным, так как он имел пароль, а его знал только погибший.
– Ладно, братишку попрошу – пусть он попробует открыть, – сказала Антипова. Помимо ноутбука Антипова увидела на прикроватной тумбочке альбом и лежащую поверх него тыльной стороной обложки к верху недочитанную книгу, в которой закладка была вложена на том месте, где до конца оставалось страниц пятьдесят.
– Скажите, Елена Юрьевна, а это тоже вещи погибшего? – спросила Антипова.
– Да, это Валера читал и рисовал, – ответила Цаплина.
– Я взгляну? – спросила Антипова.
– Да, конечно! – ответила хозяйка.
Антипова подошла к тумбочке и стала рассматривать лежавшие там вещи. Книга, которую читал погибший, был роман Владимира Набокова «Лолита», рисунки в альбоме изображали в основном девочек в стиле ню… Словом, всё было понятно с интересами покойного.
– Я могу это забрать? – спросила Антипова, показывая на альбом.
– Пожалуйста! – равнодушно ответила Елена. Антипова вложила альбом в свою сумку и затем приступила к допросу Цаплиной.
– Елена Юрьевна, скажите, каким погибший был человеком?
– Валера был добрым человеком, нежным и ласковым… – сказала Цаплина, слегка всплакнув. – Ума не приложу, за что его убили?
– Я обещаю вам, что мы это непременно выясним! – сказала Антипова. – Скажите, а у погибшего не было недоброжелателей? Может, ему кто-либо угрожал по телефону или ещё как-то?
– Нет! – твёрдо ответила Цаплина. – На моей памяти ничего такого не было. Мы жили дружно и спокойно, Валера любил меня и дочку…
– Вот здесь я даже спорить не буду с вами, Елена Юрьевна! – ядовито заметил Иванов. – Марина Александровна, простите, что вмешиваюсь, но, думаю, и вам будет небезынтересно узнать кое-что и о данной женщине, и о её сожителе, и о её дочери.
Антипова кивнула головой.
– Что вы хотите сказать, Павел Александрович? – нервно спросила Цаплина.
– Да то, что Валера ваш так любил вашу дочь, что довёл её до суицида, – сказал Иванов. – А, вернее, вы её довели оба до этого!
– Бред какой-то! – возмутилась Цаплина.
– А вот и нет! – улыбаясь, ответил Иванов. – У меня есть сюрприз для вас. – он вынул из папки маленькую синюю тетрадь, развернул её и, держа в руках, показал Цаплиной. – Это дневник вашей дочери, который нам предоставила ваша подруга и кума, Людмила Гуляева. Думаю, вы узнаёте почерк Сони? – Цаплина вгляделась.
– Да, это Сонин почерк. И что? – также твёрдо спросила она.
– А вы не догадываетесь, о чём она пишет? – спросил Иванов. Молчание. – Хорошо, я вам вкратце расскажу: она пишет о том, как вы её голую снимали, и о том, как ваш дружок Валера насиловал её с вашего ведома… Ну как, продолжать дальше? И я ещё молчу о «мемуарах» нашего погибшего, которые тоже приобщены к делу.
Поняв, что проиграла, Цаплина сникла. У её сестёр сделался шок.
– Лена, ты что, с извращенцем водилась? – спросила Наталья, едва веря ушам.
– Девочки, милые, простите меня, пожалуйста! – рыдая на коленях, молила Цаплина.
– Будь ты проклята, гадина! – гневно сказала Анастасия. – Ты нам больше не сестра! Чтоб тебе сдохнуть за то, что ты с дочерью сделала!
Елену Цаплину осудили на восемь лет колонии строгого режима. Какова её дальнейшая судьба – неизвестно; равно, как неизвестно – вспоминала ли она в заключении о Соне. Сёстры Елену так и не простили и даже не приезжали на свидание. Зато на могилу Сони приходят все те, кому она по-настоящему была дорога, приносят свежие цветы… А через год Людмила Гуляева с мужем и дяди с тётями там поставили памятник.
24-го апреля 2024г.

Если спросить меня – кто мои герои? То я отвечу: вполне обычные люди, как я, как многие из вас, со своими страстями, грехами, пороками, странностями и добродетелями.
Откуда я их беру?
Когда как: кого-то просто порождает моё воображение... Иногда оно плодит таких негодяев и ублюдков, что задаёшься вопросом: неужели я и сам такой?
Бывает и так, что прообразами моих кто-то из моих близких и друзей, а также кто-то из героев одного ток-шоу Первого канала, чего не таю и не стесняюсь сказать.
На чьей я стороне?
Разумеется, как верующий человек, я на стороне тех, кто может дать другому хоть немного любви и сделать что-нибудь хорошее. В тоже время я не боюсь быть на стороне тех, кто готов рискнуть пойти по своему пути, а не по пути родителей. Пусть бы это на какое-то время испортит их отношения с родителями, но зато они бы жили так, как хотят, а там, даст бог, всё бы наладилось потихоньку и с родителями!
А ещё я на стороне тех, кто, совершив ошибку, находит мужество признать её и попросить прощение: у бога ли, у того ль, кого обидел, – неважно! Главное успеть сказать «прости!» Вот так.
7-го августа 2025г.

Этой ночью мне не было сна:
Надо мной без конца всё летала
Неуёмная муха одна
И спокойно поспать не давала.
Норовила ко мне всё пристать,
Чтобы кровью моею напиться,
Я её устал прогонять,
Не желая добром сим делиться.
Я ту муху пытался прибить,
Но она от меня улетала,
Хоть надежд моей крови испить
Она, видно, ещё не теряла.
Но в итоге к утру воевать
Даже мухе со мной надоело –
И решила она поискать
Куда менее буйное тело.
2025г.

Не скрою от вас: я не однажды бывал сам между жизнью и смертью; однако каждый такой раз по милости божьей я возвращался к жизни. И не однажды, по крайней мере во взрослом возрасте, я после таких моментов хотя бы в мыслях говорил создателю: «Слава тебе, господи, что я ещё живу! Значит, ты меня, грешного, за что-то любишь». Конечно, я и в здравии стараюсь бога не забывать, но получается не всегда. Так почему человек вспоминает о боге в момент болезни или несчастья? Или, наоборот, забывает о нём, когда ему хорошо? Вопросы без ответа.
Думаю, отчасти об этом рассказ Давида Очигавы «Реанимация»... Хотя, разумеется, там я увидел не только этот вопрос. Вообще мне этот рассказ показался как поучительным, так и просто трогательным. Причём и того, и другого в тексте как бы поровну, чтобы читателю и было, о чём подумать, и было, чему умилиться.
Что заставило меня задуматься? Разумеется, та нехитрая мысль, что жизнь коротка, и не следует растрачивать её бездарно, а сделать для кого-то что-нибудь хорошее. И история Лазаря наглядное тому подтверждение!
Что мы видим? Перед нами молодой художник, ведущий богемную жизнь, при этом перебивающийся случайными заработками. Однако он врёт приятелю, заехавшему в гости, что он заместитель директора художественной галереи. Во время пандемии коронавируса он устроил вечеринку, за что бог покарал его данной болезнью, в результате чего он попал в реанимацию с воспалением лёгких.
Что меня тронуло? Конечно же, горячая любовь и забота матери Лазаря о своём сыне, приславшей ему с письмом восемьсот лари... Как можно увидеть из текста письма, там нет ни слова обиды или упрёка, но полно любви, нежности, смирения, понимания и робкой надежды, что сын хоть напоследок заедет к ней, больной и одинокой. Вот этот текст:
«Сынок Лазарь, Надеюсь, ты здоров и у тебя всё хорошо. Давно от тебя ни слуху ни духу. Всё ли у тебя в порядке, дитя моё? Я не раз просила Левана позвонить тебе, но с твоего номера всё время отвечает кто-то чужой. Я уже совсем состарилась. Дни мои сочтены... Не уведи меня, Господь, с тоской по тебе в сердце. Понимаю – работа, заботы, ты занят… Но, может, найдёшь хоть немного времени, возьмёшь отпуск и приедешь? Я очень скучаю по тебе, сынок. Я отдала Левану немного денег – для тебя. Мне в деревне много не надо, а тебе, может, пригодятся. Целую, обнимаю. Жду встречи. Твоя мама.»
И сразу делается видно, как Лазаря покрывает неописуемый стыд за то, что мама о нём вспомнила и написала ему, а он о ней нет. Равно, как и не написал её портрет, как обещал.
Что ещё меня тронуло? Например, как по-матерински заботливо медсестра кормила Лазаря бульоном, выхаживала и поддерживала его: «Потерпи, сынок. Всё наладится. Ещё обнимешь свою маму. Ещё будешь жить.», или как сам Лазарь горячо молил бога о помощи справиться с болезнью: «Господи… умоляю Тебя – не позволь этой лукавой болезни сломить меня. Я недостоин Твоей милости, но умоляю – защити мою мать. Не дай злу сокрушить её сердце. Смилуйся над ней. Ты один знаешь, как страшна материнская боль. На кресте Ты сожалел лишь об одном – о слезах Своей Матери. И последнее Твоё слово было не упрёком, а любовью: «Иоанн, вот Матерь твоя…» Дай и мне силу – не ради себя, а ради неё. Позволь обнять её ещё раз. Вручить тот портрет, что я пообещал. Позволь, Господи… быть сыном до конца». И хочется верить, что и помощь врачей, и забота медсестры, и молитва Лазаря, и милость божья в купе сделали своё дело, и позволили ему и поправиться, и поехать к маме – повидать её и написать её портрет.
4-го августа 2025г.
Новая Литература | Реанимация, Давит Очигава

Говоря о моей семье, я как будто мысленно листаю фотоальбом: вот мама и папа, вот бабушки и дедушки, вот дяди и тёти, братья и сёстры и т.д. И все они мне улыбаются! Кого-то из них уже нет в живых, как мамы, деда и бабушек по маме, а также бабушки по папе, кто-то, слава богу, ещё живы… Я их всех люблю и помню, и хотел бы просто лишний раз сказать спасибо за всё то хорошее, что они мне или сделали, или продолжают делать.
Кто из семейных был мне ближе? В разное время по-разному: младше был – это был дед со всевозможными играми и выдумками. Один бог знает, что мы с дедом могли затеять или выдумать, и что самое интересное, дед сам верил в то, во что мы играли! Кстати, именно дед научил меня играть в шахматы. В старшем возрасте – это мама с нашими разговорами о литературе и не только.
Кто мне ближе сейчас? Пожалуй, отец и тёти по маме. Именно с ними я могу обсудить последние новости или что-то интересное. А ещё мы с отцом любим передачи о рыбалке, так как сами заядлые рыбаки.
Время шло, в семье появлялись постепенно новые люди: и у Жени, моего брата, появилась новая жена Юля, и у отца появилась новая сожительница Светлана, а с ними в нашу семью вошли члены их семей…
Каковы мои с ними отношения? В общем, неплохие, хотя тоже по-разному, в зависимости и от моего, порою свинского характера, и от характера окружающих. Кто попроще, как Марина, Юлина сестра, Олег Степанович, мой сват, или Аня и Серёжа Сидоровы, дочь и зять Светы, и с ними в дружбе, кто посложней, с теми я просто в хороших отношениях. Но ни в том, ни в другом варианте я никого не делю на своих и не своих. Для меня все свои!
3-го июля 2025г.

Вот наконец настало лето,
Что щедро балует людей
Обилием тепла и света,
Даруя от души своей!
И вот, заботы забывая,
Они на дикий пляж спешат,
Где, от одежды избавляясь,
Под солнцем голышом лежат.
А кто резвятся, словно дети,
На всевозможные лады –
Чего ж ещё желать на свете,
Помимо солнца и воды?
И я, дождавшись тоже лета,
Забросив все мои дела,
Лежу под солнцем весь раздетый,
Желая кожей всей тепла!
Меня соседские ребята
Сюда однажды привели
В каникулы давно когда-то.
Мы славно время провели:
И мяч по берегу гоняли,
И искупались хорошо,
А после дружно загорали
На полотенцах голышом.
Мы были, будто бы цыплята,
Что жарятся на вертелах,
Жаль, не давали аромата
Копчёного у нас тела.
***
И с той поры, теперь далёкой,
На этот пляж я приходил,
Чтоб отдохнуть хотя б немного
Так, как я богом создан был.
Вот так, спокойно отдыхая,
Вдруг краем глаза вижу я –
Прошла блондинка молодая,
Помладше, может, чуть меня.
С модельной стрижкой, в майке белой
И в шортах той же майке в тон,
С весёлым взглядом, шагом смелым
Она проходит босяком.
Видать, она уже бывала
На пляже этом, и не раз,
Коль нагота не удивляла
И не смущала её глаз.
Ну вот она остановилась,
Одежду всю с себя сняла,
Вот полотенце постелила
И плавно него легла.
А я всё наблюдал за нею,
Глаза не в силах оторвать,
При этом до смерти жалея,
Что не умею рисовать.
Скажите, как не подивиться
На плечи круглые иль грудь,
На ножки или ягодицы,
Иль на фигуру не взглянуть?
В ней, правда, было всё прекрасно,
Как может сделать бог один.
И взгляд, что, словно небо, ясный,
Даря тепло тебе, глядит,
Также тепла её улыбка
На тонких, будто шёлк, губах,
И шейка тоже такой гибкой
Была – не описать в словах.
И я решил, пора настала
С блондинкой этой мне начать
Знакомство, а потом болтать,
Лишь бы она того желала.
И, полотенце поднимая,
Я к этой девушке пошёл,
И, ей спокойно представляясь,
Тихонько разговор повёл.
И в той беседе, слава богу,
Сумел я кое-что узнать,
Чтоб вам затем пересказать,
Но не судите меня строго!
Нудистку звали ту Оксана,
Она студенткою была:
Решила поварам она
Стать так же, как и её мама.
И точно также, как она,
Оксана загорать любила,
Раздевшись прямо догола,
И дома так порой ходила.
А вот отца она не знала
За дни земные никогда,
Так вместе с мамой проживали
Она все детские года.
Вот так и жили душа в душу,
Друг дружку сердцем всем любя,
И было им ничуть не скучно
Жить, день за днём тепло даря.
На сём решили мы прерваться,
Так как замучил летний зной,
Пошли немного искупаться,
Занявшись темою иной.
Вот так, слегка ополоснувшись,
Мы вышли на берег опять,
А там решили помолчать,
На полотенцах растянувшись.
А после всё же подаваться
С Оксаной стали по домам,
Хоть не хотелось одеваться
И расставаться тоже нам.
***
Вот так с Оксаной мы встречались
На пляже том по выходным,
Где мы купались и валялись
Вдвоём под солнцем золотым!
И ей поэму о планете
Одной далёкой я читал,
Где день за днём живёт лишь лето,
А солнце дождь порой сменял.
На той планете прорастали
Трава, деревья и цветы,
Сады вокруг там расцветали
Необычайной красоты!
На той планете очень много
Разнообразного зверья,
И всё сотворено там богом,
Как создана была земля.
И люди там всегда ходили,
Как бог их создал, голышом,
Купаться, загорать любили
Они всем телом и душой!
И лишь едва у них настанет
Столь долгожданный выходной –
Они на пляж все выезжают,
Послав дела свои долой,
Или на пруд какой далёкий,
Где можно побывать в тиши,
В покое тихом, одиноком,
Что тоже надо для души!
Или на дачу уезжают,
Коль у кого-то она есть…
Да мало ль, кто где отдыхает,
Им лишь бы дома не засесть.
Детей своих они учили
Природу-мать свою любить,
Беречь, заботу ей дарить!
Что долго всё в природе жило,
Чтобы она своей красою
Могла бы радовать людей
Ещё бы много-много дней,
И оставалась молодою!
И тут Оксана мне сказала:
– Был интересен твой рассказ,
Однако я бы пожелала
Увидеть в нём ещё и нас,
Чтоб мы друг друга там любили
С тобою до последних дней,
И чтоб судьба нам подарила
На радость пятерых детей!
Я обещал ей постараться,
И, кончив разговор на том,
Пойти решили искупаться,
И ехать по домам потом.
Хочу сказать, что мы ходили
Ещё на танцы и в кино,
Где тоже время проводили
Так, что посетовать грешно:
То до упаду танцевали,
А если фильм хороший шёл –
То на просмотре отдыхали
С Оксаной вместе всей душой!
И как нам было неохота
Вновь расходиться по домам:
Но мне на утро на работу,
Да и Оксане по делам.
***
Чего скрывать, порой бывало,
Что мы с Оксаною моей
Совместно даже ночевали,
В квартире будучи у ней.
Она давно меня хотела
Представить матери своей –
И вот в один из серых дней
Она устроила всё дело.
Какой её маман была?
В хорошей форме и собою
Была прекрасна и мила,
В глазах всё грело теллотою,
Как будто сына своего
Она тебя тогда встречала,
И для тебя лишь одного
Всё лучшее к столу давала.
Она весёлою была,
Прекрасно пошутить любила
И то же у людей сама,
Признавшись мне, она ценила.
И вот, когда мы ночевать
С Оксаной вместе оставались,
Маман к сестрице удалялась,
Что б нам никак не помешать.
Случилось так, что я домой
Однажды приводил Оксану,
Чтоб познакомить с папой, с мамой,
Да и со всей своей роднёй.
Но попросил я утаить
Оксану, что она нудистка,
Чтоб никого тем не смутить –
И не испортить вечер быстро.
В спросите – и как прошло
В тот день моё знакомство это?
Отвечу – в целом, хорошо,
За исключением момента:
Родная тётушка моя
Призналась, погодя немного,
Что, мол, нисколько не в восторге
От девушки, что встретил я.
Она ведь кандидат наук,
Весьма тщеславна по натуре,
Ей надо, чтоб со мной не дура
Была б, а бионоутбук,
Чтобы у спутницы моей
Был сильный интерес к науке…
И чтобы я завыл от скуки,
Прожив неделю рядом с ней.
И тёте я тогда сказал
В ответ весьма, пожалуй, смело:
– Твои восторги – твоё дело,
Я знал, кого я выбирал.
А вот родителям моим
Моя Оксана приглянулась,
Что с нами за столом одним
Она ни разу не замкнулась:
И ярко пошутить умела,
И бойко разговор вела,
А надо – песню спеть могла,
Какую публика хотела.
И мама, и отец мои
Людьми простыми очень были,
Что, надо бы сказать, ценили
У собеседников они.
И на прощание потом
Оксане мамочка сказала,
Чтобы почаще посещала
Наш скромный, но уютный дом.
Оксана обещала им
Ещё не раз к нам возвращаться,
Считая этот дом своим,
Чтоб повидаться, пообщаться.
А в разговорах уж со мной
Не раз мне намекала мама,
Чтобы законною женой
Я б сделал наконец Оксану…
Я ей сперва не отвечал,
Но всё-таки поддался маме –
И предложение Оксане
Я сделать всё ж пообещал.
24-го июля 2025г.

А. Н. Митте.

Ну, вот и всё, как говорится, «снято»,
Закончено ещё одно кино,
И, к сожаленью, заново его
Не прокрутить, чтоб жизнь вернуть обратно.
Не переснять те самые моменты,
Где мы, как ни печально, но грешим,
Чиня обиды горькие родным,
Чтоб изменить сумели б мы всё это.
Но день настал – всё просто и понятно,
Пора держать пред господом ответ,
Но прежде, чем покинуть этот свет,
Хочу сказать я напоследок – «снято»!
2025г.

У матери отняли сына
Ловцы, чтоб в бой его послать,
Дабы самим за Украину
Своей башкой не рисковать.
Она его отбить пыталась,
Увы, но так и не смогла —
И на земле лежать осталась,
Где вскоре с горя умерла.
Дай, боже, вновь соединиться
Родным двум душам у тебя,
Где ничего уж не случится,
И можно вечно жить любя.
2025г.

Пусть мне говорят,
Что я болен на голову,
Пускай все смеются
Толпой надо мной,
Увидев на пляже
Меня совсем голого,
А мне хорошо
Побыть так порой!
Спроси кто меня –
Зачем я так делаю,
Отвечу ему,
Ничего не боясь:
Хочу отдохнуть
Всего лишь всем телом я,
А не для бесстыжих,
Всевидящих глаз.
В таком виде я
Загораю и плаваю,
Могу так и просто
Дома побыть
И даже в постель
Свою голым я падаю,
Как вздумал Господь
Меня сотворить.
Не могут понять
Мою страсть к обнажению
Родные мои
И даже друзья,
Глядят на меня
Они с осуждением,
Едва ль не во всех
Прегрешеньях виня.
Как только они
Меня ни ругали,
Когда голышом
Могли вдруг застать,
Того, что от них
Мои уши слыхали,
Едва ли возможно
Сейчас передать.
Орали, как будто бы
Чёрта увидели,
А то и похуже
Кого-то ещё!
Бог знает, за что
Человека обидели,
Решившего просто
Побыть голышом.
А сами меж тем
Ругаются матами,
Дымят сигаретами
И допьяна пьют...
А, может быть, кто-то
Гораздо развратнее,
Чем я, виноватый,
Жизнью живут?
Быть может, они
С другими целуются,
Встречаясь у них
На квартирах тайком?
Вот пусть на себя
Сперва полюбуются,
Ну, а со мной
Разберёмся потом;
И как я своих
Убедить ни пытался
В том, что нет вреда
В нудизме моём,
Но ни до кого
Так и не достучался –
И каждый из них
Стоял на своём.
Что ж, не изменишь
Чужую ты голову,
Да и не стоит
Там что-то менять!
Истинный факт –
Одетому голого
Никак не возможно
Будет понять.
2024г.

Вступление
Как долго ждал тебя я, лето,
Дней, полных солнца и тепла,
Чтоб напитаться твоим светом
Теперь душа моя могла,
Чтобы под солнцем загорело
На тихом, дальнем берегу
Моё мальчишеское тело,
Всё побелевшее в снегу.
А, может быть, я повстречаю
В каникулы мои друзей,
Что буду вспоминать, скучая,
До новых тёплых летних дней.

1
Вот и прошёл учебный год –
И снова наступило лето,
Когда и солнце ярче светит,
И всё на улицу зовёт!
Уж позабыты до поры
Недавно бывшие уроки
И все домашние мороки,
Что в мозге сделали бы взрыв.
Настала тёплая пора –
А с нею ясная погода
И долгожданная свобода,
И этому всему ура!
***
Дней, полных солнца и тепла,
Прошу я, подари мне, лето,
Чтоб напитаться твоим светом
Теперь душа моя могла,
Чтобы под солнцем загорело
На тихом, дальнем берегу
Моё мальчишеское тело,
Всё побелевшее в снегу.
А, может быть, я повстречаю
В каникулы мои друзей,
Что буду вспоминать, скучая,
До новых тёплых летних дней.
***
И в это лето я опять
Уехал к бабушке и деду,
Чтоб стариков своих проведать
И, если надо, помогать.
Что я могу о них сказать?
Людей добрее, веселее
И просто-напросто теплее
Едва ли можно отыскать.
И дед, и бабушка моя,
Как им бы трудно ни бывало,
Унынью воли не давали,
Чему учили и меня.
И сколько помню я себя,
К ним часто гости приходили,
Чай пили, просто говорили,
Слегка друг друга веселя!
***
У стариков гостя, я был,
Как правило, всегда свободным,
И что моей душе угодно –
То я, живя у них, творил:
То на рыбалку уезжал
С рассветом на велосипеде
Или с приятелем-соседом
В посёлке где-нибудь гулял...
И, так гуляя, мы вдвоём
О чём угодно говорили –
Вот так, по сути, поводили
Почти что каждый день за днём.
***
Бывало же и так порой,
Что надо бабушке и деду
Помочь одерживать победу
В делах домашних, коих рой:
То дома надо всё убрать,
То глажка, то мытьё посуды…
Пожалуй, я всего не буду
В рассказе вам перечислять.
Но коль сумели одержать
Победу мы над хлопотнёю,
То со спокойною душою,
Я мог тогда пойти гулять!

2
И вот однажды мы с дружком
Пошли, как прежде, прогуляться,
А заодно и искупаться
Решили мы тем жарким днём.
И вот мы с ним пришли на пляж:
Народу было там немного,
Что, в общем, в чём-то, слава богу,
Почти что целый берег наш!
Вот, полотенца постелив,
Мы стали быстро раздеваться,
Ну, а затем – бегом купаться,
Про всё на свете позабыв!
Не знаю даже, как сказать:
Мы голышом тогда купались,
А после также и валялись,
Решив трусов не надевать,
Чтоб наши юные тела
Загаром солнце всё покрыло,
И хоть немного подарило
На память своего тепла!
***
Вот так, валяясь голышом,
Мы загорали и болтали,
И даже не предполагали,
Чем всё закончится потом:
По пляжу трое пацанов
В тот день спакойненько гуляли,
И вот, увидев нас, пристали,
Начав тотчас же с едких слов.
Они высмеивали нас,
Что голышом мы загорали,
И всяко-разно обзывали...
Вот тут я встал – и въехал в глаз
Тому, кто самый наглый был,
Затем сосед мой подключился,
Он тоже в драке отличился,
Второго знатно отлупил.
А третий попросту удрал,
Своих друзей трусливо бросив,
Здесь всё понятно без вопросов,
Я бы драться с ним и сам не стал.
Зато я первому влупил
Добавочки ещё немного,
И он с дружком на пару ноги
От нас в итоге утащил.
Решили мы, что уж и нам
Пора бы к дому возвращаться,
Чтоб не заставить волноваться
Своих родных, что ждут нас там.
***
И всё же плавать голышом
У нас желанье не пропало,
Мы так потом и загорали,
Не сожалея ни о чём.
Когда ж вернулся я домой,
То часто вспоминал о лете,
Чьим солнцем ласковым согретым
Я был, как матерью родной.

Послесловие.
Наверно, удивляет вас,
Мол, почему же анонимным
Я сделал этот мой рассказ
(Что, может быть, слегка наивный)?
Что я могу в ответ сказать?
Не скрою, малость опасался:
Ведь могут просто не понять,
Что парень голышом купался,
А после также загорал…
Ну, а ещё, чтоб не подставить
Соседа, с кем я отдыхал,
И в худшем виде не прославить.
На сём, пожалуй, кончу я
Теперь моё повествованье,
Всего хорошего, друзья,
Здоровья всем вам, до свиданья.
8 августа 2024г.